Eburek – Зависть (страница 24)

Она чуть кивнула, ожидая, что дальше будет вопрос по цифрам или по её предложениям.

Но Лев не спрашивал о цифрах.

– А что вы на самом деле об этом думаете? – спросил он. Просто. Без подвоха. Как будто это был самый естественный вопрос на свете.

Инвидия замерла. В голове у неё пронеслось: Что?

– Я… я только что сказала, – выдавила она, чувствуя, как по её щекам разливается предательский жар.

– Вы сказали, что думает ваш отдел. Что думает статистика. Что, вероятно, ожидает услышать руководство, – продолжил он всё так же спокойно. Он не улыбался, не насмехался. Он просто констатировал. – А что думаете вы? Не как руководитель проектов. Не как сотрудник, отчитывающийся за KPI. Как человек, который всё это видит изнутри. Что там, за этими цифрами? Что вы чувствуете по поводу этой кампании? Она вам нравится? Она вызывает у вас отторжение? Вам скучно? Вам интересно? Вы верите в то, что делаете?

В комнате повисла тишина, но теперь это была тишина абсолютного шока. Коллеги смотрели то на неё, то на Льва, не веря своим ушам. Святослав сидел, побледнев, его пальцы сжали ручку так, что костяшки побелели. Он понял вызов. И он был направлен не только на Инвидию. Он был направлен на всю его систему, на всю эту выстроенную иерархию, где главное – правильный ответ, а не правда.

Инвидия чувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Весь её внутренний мир, так тщательно выстроенный за последние недели – мир цифр, стратегий, файлов «Notes.txt», расчётов слабостей и возможностей – вдруг закачался, как карточный домик. Её спросили о чём-то, чего в её мире просто не существовало. О её личном мнении. О её чувствах. Она разучилась их иметь. Она научилась их прятать, препарировать, использовать как инструмент против других. Но чтобы просто иметь и высказывать?

Её рот был сухим. Язык прилип к нёбу. Она попыталась что-то сказать, выдавить из себя хоть что-то, что звучало бы осмысленно.

– Я… считаю, что кампания эффективна с точки зрения достижения поставленных целей, – начала она, возвращаясь к безопасной территории цифр.

– Это не ответ на мой вопрос, – мягко, но неумолимо прервал её Лев. – Это перевод на корпоративный язык. Я спрашиваю на человеческом. Не бойтесь. Здесь можно.

«Не бойтесь». Эти слова ударили её сильнее любого упрёка. Потому что она поняла: она боялась. Боялась сказать что-то не то. Боялась разозлить Святослава. Боялась показаться глупой, непрофессиональной, эмоциональной. Боялась выйти за рамки «правильного» образа, который она с таким трудом строила.

Она посмотрела на Святослава. В его глазах читалось яростное предупреждение: «Не смей!» Он видел в этой ситуации угрозу. Угрозу его контролю над ней, над отделом, над нарративом.

А Лев ждал. Он ждал не с нетерпением, а с тихим, странным вниманием, будто ему действительно было важно услышать её ответ.

И в этот момент в Инвидии что-то надломилось. Не стена, а какая-то внутренняя перегородка. За ней, в глубине, в том месте, куда она давно уже не заглядывала, что-то дрогнуло. Какое-то старое, забытое чувство. Отвращение? Скука? Разочарование? Да, именно. Разочарование. Кампания «Весна» с её фальшивым эко-пафосом, с её подгонкой под тренды, с её бездушными креативами… она ненавидела её. Ненавидела каждый слайд, каждую фразу, каждую пустую улыбку блогера, которому заплатили за рекламу. Она делала её, потому что так надо. Потому что это «правильно». Потому что это принесло премию Марье. Но она не верила ни в одно слово. Для неё это была просто машина по генерации цифр и одобрения начальства.

Но она не могла этого сказать. Не могла вывернуть наружу эту гнилую, ядовитую изнанку своего «профессионализма». Потому что это означало бы разрушить всё, что у неё было. Признать, что её новая власть, её новый статус построены на песке цинизма и самообмана.

– Я… не знаю, – наконец прошептала она, и её голос прозвучал хрипло, чужо. – Мне нужно подумать.

Лев смотрел на неё ещё несколько секунд. В его глазах не было ни разочарования, ни торжества. Было… понимание? Печаль? Сложно было сказать.

– Хорошо, – просто сказал он. – Думайте. Это важнее, чем любой отчёт.

Он перевёл взгляд на Святослава, будто давая понять, что его очередь.

Но Святослав был уже не в состоянии вести планерку в привычном ключе. Вся его геометрия власти, вся его игра в начальника и подчинённых, была в одно мгновение разрушена. Лев одним вопросом показал, что император голый. Что за профессиональными масками нет ничего. Или есть что-то, но это что-то заперто в таких глубоких темницах, что и сами узники забыли о его существовании.

Планерка быстро и бесславно завершилась. Все вышли подавленными, растерянными. Инвидия шла к своему столу, и её ноги были ватными. Внутри была пустота, но не та, знакомая пустота от выгорания. Это была пустота после взрыва. После того, как кто-то ткнул пальцем в фундамент её мира и показал, что он полый.

Она села, уставилась в монитор, но не видела ничего. В ушах звучал его вопрос: «А что вы на самом деле об этом думаете?»

Она открыла свой файл «Notes.txt». Её пальцы зависли над клавиатурой. Она хотела занести его туда. Создать новую запись. «Л.А.К. (Лев). Угроза максимального уровня. Не встраивается в иерархию. Использует нестандартные методы (эмоциональный шантаж?). Цели неясны. Слабости: ?»

Но она не могла. Потому что чтобы анализировать, нужно было иметь над объектом хоть какую-то власть. А над этим человеком у неё не было власти. Он был непроницаем. Он стоял вне её системы координат. Он спрашивал о вещах, которых в её таблицах просто не было графы.

Она закрыла файл. И впервые за долгое время почувствовала не злость, не зависть, не триумф. Она почувствовала щемящий, тоскливый стыд. Стыд за свой «правильный» ответ, который оказался пустой скорлупой. Стыд за то, что у неё не нашлось ничего настоящего, чтобы ему противопоставить.

Она подняла глаза. Лев сидел за своим столом в углу, пил что-то из своей потрёпанной кружки и читал книгу. Не деловую литературу. Какую-то книгу в мягкой обложке, с потёртыми краями. Он был погружён в чтение, совершенно не обращая внимания на перешёптывания и косые взгляды вокруг.

Он вошёл, как землетрясение. И первым же толчком дал понять: старые карты бесполезны. Нужно рисовать новые. И начинать нужно не с чужих слабостей, а с собственной, страшной, оголённой правды.

А правды у Инвидии не было. Была только хорошо отлаженная, отравляющая её изнутри ложь. И этот странный человек с потрёпанными ботинками и пронзительным взглядом только что указал на это пальцем.

Глава 15

Гул в ушах. Он начался ещё в офисе, после той планерки, и не прекращался. Это был не звук, а ощущение – высокочастотное, назойливое жужжание, будто внутри черепа запустили крошечную, неисправную дрель. Оно заглушало всё: стук клавиатур, обрывки разговоров, даже собственные мысли. Оставался только этот вибрирующий фон, на котором проступали обрывки фразы: «А что вы на самом деле об этом думаете?»

Инвидия сидела за своим столом, делая вид, что работает. Но её пальцы замерли над клавиатурой. Она смотрела на экран, где были развёрнуты таблицы и графики по PR-кампаниям, и не видела цифр. Она видела лицо Льва. Его спокойный, непроницаемый взгляд. Его вопрос, который повис в воздухе, как приговор, и до сих пор не находил ответа.

Что я на самом деле думаю?

Она попыталась заставить мозг выдать что-нибудь. Любое мнение. О проекте «Весна», о фальшивом эко-тренде, о глупых креативах, о Марье, получившей премию за украденную идею… Но мысли приходили не как убеждения, а как обрывки чужих голосов. «Это эффективно», — голос Святослава. «Молодец, конечно», — её собственный голос, обращённый к Алексею. «Люди будут завидовать», — голос матери. Ничего своего. Только эхо. Эхо, которое она долгие годы принимала за свои мысли.

От этого осознания её начало тошнить. Буквально. Во рту скопилась кислая слюна. Она встала и почти побежала в туалет. Заперлась в кабинке, оперлась лбом о прохладную стенку и стояла так, дыша ртом, пытаясь подавить рвотные позывы. Это была не болезнь. Это был спазм души, отторгающей пустоту, которую она в себе обнаружила.

Когда она вышла, бледная, с трясущимися руками, у раковины стояла Лика. Не та Лика, что танцевала в золотом платье на корпоративе – сияющая, самоуверенная. Эта Лика выглядела уставшей. Под глазами, тщательно замазанными консилером, проступали синюшные тени. Она смотрела на своё отражение, поправляя идеальную укладку, но в её глазах читалась та же пустота, что и у Инвидии. Только у Лики она была прикрыта более толстым слоем глянца.

– Боже, Ид, да ты как смерть, – сказала Лика, заметив её в зеркале. Её голос звучал с привычной лёгкостью, но в нём слышалась искренняя тревога. – Что с тобой? Опять этот твой Слава гнобит? Или муж?

Инвидия хотела отмахнуться, сказать «всё нормально», автоматически надеть маску. Но сил не было. Маска дала трещину в кабинете у Святослава, а теперь, после вопроса Льва, она и вовсе рассыпалась в прах. Она молча покачала головой, набрав в ладони холодной воды и плеснув себе в лицо. Вода не помогла. Она лишь подчеркнула восковую бледность её кожи.

Лика наблюдала за ней пристально, оценивающе. В её взгляде мелькнуло не просто любопытство, а что-то вроде профессионального интереса. Лика была экспертом по внешним проявлениям внутренних катастроф. Она знала все процедуры, все кремы, все диеты, чтобы скрыть последствия стресса. Но сейчас она увидела нечто глубже, что не скрыть инъекциями или маскирующим средством.