Эбигейл Дин – Наша погибель (страница 3)

– А разве в деле и без того недостаточно материалов? – спросила я.

Он посмотрел на меня так, будто пытался просверлить взглядом.

– Для вас это возможность описать урон, нанесенный в ходе преступления.

Я хмыкнула в ответ:

– Постараюсь изложить покороче.

– Вы можете написать все, что пожелаете. Есть разные варианты. Можно сделать упор на физическое или эмоциональное воздействие, например. Или на финансовый ущерб. Пострадавшие выбирают различные подходы. Все зависит исключительно от вас.

Я налила ему чай в самую уродливую чашку, какую только нашла, – фарфоровую, с цветочной росписью и доводящей до бешенства неудобной миниатюрной ручкой.

С чаем всегда такая беда: сначала его нужно заварить, затем налить в чашки, а потом еще и дождаться, когда гости его выпьют. Джордж с довольным видом сидел за моим кухонным столом. А я стояла и смотрела на него.

– Да, вот еще что. – Он открыл портфель, достал три прозрачных пластиковых пакета и без лишних церемоний разложил их передо мной. – Думаю, это ваши вещи.

Мне не хотелось открывать пакеты у него на глазах, но я и так прекрасно видела, что там находится. В первом лежало кольцо в стиле ар-деко, так заботливо выбранное Эдвардом много лет назад: с сапфиром и бриллиантовой инкрустацией. Во втором – большие наушники. В третьем – плюшевый медвежонок в темно-синем свитере. Должно быть, ты бережно хранил свои трофеи, Найджел. Все вещи были в таком же хорошем состоянии, как и в последний раз, когда я их видела. Мне не терпелось достать медвежонка из пластика, но я сознавала, что Джордж внимательно за мной наблюдает и ждет от меня именно этого. А потому оставила все лежать на своих местах.

– Вы и Эдварда тоже попросите составить заявление? – поинтересовалась я.

– Ну да, как и всех остальных потерпевших. Такова стандартная процедура.

– Вот и прекрасно. Он любит рассказывать о своих чувствах.

Итак, заявление потерпевшей стороны. По правде говоря, я предпочитаю формулировку «заявление об агрессивных действиях». Когда Джордж ушел, я села в кабинете, посадила на стол плюшевого медвежонка и раскрыла свой любимый Оксфордский словарь английского языка. Оказывается, слово «агрессия» восходит к латинскому «ad-gressere» – приближаться к другому человеку. Вспомнив ту страшную ночь, я подумала, что «сближение» – не такое уж и неточное слово. Я лежала на животе и не могла тебя видеть, Найджел, но чувствовала каждую часть твоего тела. Нож казался продолжением твоей руки, и я не сразу поняла, что он тоже находится внутри меня, нелепо застрявший где-то в районе ключицы. Ты сказал, якобы это все из-за того, что я тебя рассердила. Я все еще чувствую твою тяжесть, давящую сильнее, чем самые крепкие дружеские объятия, чем тело любимого. Может быть, Джордж хотел, чтобы мы поделились этим? Теперь, спустя столько лет, насилие кажется мне лишь малой долей того, что произошло, хотя именно оно обычно и волнует людей, их мягкие и чувствительные маленькие сердца.

Так ли все было на самом деле, Найджел? С этого ли мне нужно начать?

Эдвард

Эдвард вовсе не имел намерения останавливаться в одном отеле с Изабель, это получилось совершенно случайно. В «Савое» произошло нечто вроде потопа, и верхние этажи теперь нуждались в ремонте – неудивительно, ведь почти весь ноябрь лил дождь. За две недели до начала слушаний Эдвард получил написанную управляющим от руки записку с извинениями; к ней прилагался список других возможных вариантов.

Всю осень он прожил в доме Эми, пока строители занимались ремонтом его квартиры в Клеркенуэлле. Эдвард поймал себя на том, что одобряет все, что предлагает дизайнер: ему не хватало воображения для подобных дел, и он был не в состоянии даже представить, как все будет выглядеть, а уж тем более решить, нравится ему это или нет. Окна со стальными рамами, двухъярусная кухня, гранит и венецианская мозаика на полу… Проще было согласиться. Оглядывая перед уходом дом Эми – девочек, склонившихся над уроками за кухонным столом, сохнувшие в прихожей резиновые сапоги, сиявшую за занавеской рождественскую елку, – он ощутил несоразмерную обстоятельствам тоску, как будто прощался навсегда.

Вечером в понедельник он приехал на вокзал Мэрилебон и взял такси до отеля «Роузвуд». К тому времени, когда поезд прибыл на конечную станцию, уже стемнело, и улицы были залиты огнями театров, светом автомобильных фар и блеском витрин, украшенных к Рождеству. Эми накануне смотрела по телевизору новости, и синоптики обещали на сегодня снегопад, но в лучах уличных фонарей моросил только холодный мелкий дождь.

Швейцар забрал у водителя чемодан и проводил Эдварда во внутренний дворик отеля. По углам кучки постояльцев, одетых в смокинги, пялились в экраны своих телефонов, проверяя, не подъехало ли такси.

Эдвард сразу заметил Изабель. Она стояла в одиночестве возле рождественской елки, высокой, как дом, и как будто поджидала его. Эдвард усмехнулся про себя. Он не стал бы исключать возможность того, что это его бывшая жена устроила диверсию на крыше «Савоя». Подойдя ближе и готовясь к встрече с ней, он заметил, что волосы у нее больше не каштановые, а седые. Изабель была одета в хорошо знакомый ему плащ. Эдвард помнил, как много лет назад его доставили в большой кремовой коробке, перевязанной лентой.

Что уж греха таить, одно время Эдвард всячески избегал встречаться с Изабель. Он знал за собой эту слабость, знал, каким неловким может показаться, когда дело доходит до светских бесед, пикников и случайных встреч. Однажды в самолете он двенадцать часов прятался за газетой от адвоката противной стороны, сидевшего через проход и смотревшего сериал, снятый по комиксам «Марвел». Нет, лучше уж дайте ему идущее ко дну совместное предприятие, протекающий нефтепровод, плохо составленную тарифную сетку – вот тут Эдвард чувствует себя как рыба в воде. А поскольку Изабель не была ему чужой – конечно же нет, – она, разумеется, знала эту его слабость и охотно ею пользовалась.

Вот и сейчас она обернулась к Эдварду, как только он подошел, и сказала:

– Боже, ну и погодка.

– Напоминает о родном доме, – ответил он.

Школьное утро, мокрое поле для регби. Воспоминания походили на крупнозернистые кадры хроники, вовсе не обязательно правдивой. Но там частенько было холодно и обычно шел дождь.

– И все же привет.

Изабель поднялась на цыпочки, подставила щеку и получила от него дежурный поцелуй. Щека ее была довольно теплой, хотя и разрумянившейся от холода.

– А я думала, ты остановишься в «Савое».

– Там случился потоп.

– Обычное дело.

Чемодан куда-то пропал. Эдвард огляделся, но заметил только открывающих дверь мужчин в цилиндрах.

– Я собираюсь поужинать, – продолжила Изабель. – Но могу и просто пойти в бар. Составишь мне компанию?

– Меня нетрудно уговорить, – кивнул он, торопясь уйти с холода и увести Изабель.

Она подошла к двери, и швейцар бросился помогать ей.

– Знаешь, чем я занималась, пока стояла на улице? – спросила Изабель.

– Нет. И чем же?

– Пыталась определить, нет ли здесь других его жертв, – объяснила она.

– Думаешь, ты смогла бы их узнать через столько лет?

– Да, наверняка. А ты?

– Сомневаюсь.

Но Изабель была так одержима этими людьми, что знала о них буквально все. Сведения, включая сплетни, она получала от Этты, а потом пересказывала Эдварду чуть ли не торжествующим, как ему казалось, тоном. Кто-то покинул страну, кто-то стоял в пикете у полицейского участка, призывая стражей закона к более активным действиям. Так было в те дни, когда их с Изабель жизни еще вызывали у других зависть и были тесно переплетены.

– Лаура Бишоп приедет, – сообщила Изабель. – Думаю, она уже на крыльце. Наверняка снова заведет свою шарманку. Все никак не угомонится.

– Мне кажется, это не повод для шуток. По-моему, несколько жестоко ее высмеивать.

В баре Изабель заказала две порции джина с тоником и расстегнула плащ. Ногти у нее были выкрашены очень темным, почти черным лаком. Она надела длинный джемпер. Или, может быть, короткое платье, Эдвард не разобрал. Но наверняка наряд элегантный и продуманный. Ему были знакомы эти безмолвные приготовления: привередливый выбор, перезвон вешалок, неторопливое одевание перед зеркалом. Если уж ее будут фотографировать на входе и рисовать в зале суда, она не должна вызывать жалость. Изабель была не такой, как Лаура Бишоп, чернокожая женщина с голубыми волосами и мегафоном в руке. Эдвард всегда относился к Лауре с легким восхищением, но всякий раз, когда он заговаривал об этом с Изабель, та недоверчиво качала головой.

– Уверен, завтра ты всех их увидишь, – сказал он.

– Это будет наше великое воссоединение.

– Что-то вроде того.

– И все же я рада, что ты сейчас со мной, – заявила она. – Мы ведь можем поехать туда вместе, правда?

– Да, если хочешь.

– Ты будешь держать меня за руку, когда мы войдем? – спросила Изабель.

В баре было слишком темно, чтобы понять, шутит она или говорит серьезно, улыбается мстительно или с надеждой. В былые времена Эдвард, вне всякого сомнения, без труда понял бы это. Принесли выпивку. Он так и не ответил. Изабель подняла стакан, он поднял свой, и они выпили.

Они еще дважды повторили заказ, а потом Эдвард извинился и ушел. Ему нужно было работать. Изабель сказала, что ему вечно нужно работать. И это была правда, всегда находилось что-нибудь срочное. Разобрать претензии, проверить счета, уточнить позиции сторон, изучить заявления. Каждую неделю случались какие-то бедствия, клиенты пытались взять дело в собственные руки, свидетели начинали говорить не то, что требовалось, появлялись документы, которые необходимо было предать гласности или, наоборот, скрыть. Чемодан стоял в номере Эдварда. Он достал из переднего отделения ноутбук с зарядным устройством и поставил его на стол. Повесил в шкаф рубашки и костюмы, положил несессер с туалетными принадлежностями между двумя мраморными раковинами. Все точно так же, как и в любом другом отеле мира.