Э. Григ-Арьян – Пробуждение (страница 9)
– Уверяю вас, ничуть. Истинная ценность искусства неизмерима, Ирина. Но давайте оставим высокие материи и вернемся к цифрам.
– Нет, это будет непомерно много, – Ирина покачала головой, словно отгоняя наваждение. – Я… я буду жить с тягостным чувством, что… что обобрала вас, воспользовалась вашей добротой. Возьмите… возьмите триста. Этого будет… достаточно. Более чем достаточно.
– По рукам, пятьсот, – улыбнулся Марк, видя ее искреннее смущение, чистое и незамутненное, как родниковая вода. Он понимал, что торгуется не о цене картины, а о цене ее уверенности в себе.
«Неужели… неужели в этом человеке нет изъяна?» – с легкой грустью подумала Ирина, и эта мысль была похожа на легкий укол иглы в сердце. Она вдруг осознала, что существуют редкие души, подобные маякам в ночи, чье присутствие дарит несказанную радость не только близким, но и случайным путникам. И вдруг, словно молния, расколовшая небо надвое, ее пронзила мысль, острая и тревожная: она не желает такого прозаического финала. Не хочет, чтобы все закончилось так просто: он заплатит, заберет картину – частичку ее самой – и просто исчезнет в серой толпе, оставив ее наедине с пустотой расставания. От волнения ее юное сердце встрепенулось в груди испуганной птицей, готовой вырваться на свободу. Она испугалась, не услышит ли он этот трепет, не заметит ли бурю эмоций, разыгравшуюся в ее душе.
Марк с готовностью расплатился, будто это было не денежное вознаграждение, а символический обряд, и принял из ее рук картину. Ирина бережно обернула ее плотной крафт-бумагой, будто пеленая новорожденного, скрепив ее небрежным движением скотча, пытаясь удержать ускользающее время.
– Меня зовут Марк, – произнес он, и это имя прозвучало как музыка, обещание, нить Ариадны, брошенная в лабиринт ее неуверенности. – Это на случай, если вам… захочется узнать, в чьей коллекции обретет приют ваше творение.
Ирина ощутила укол печали, острый и неожиданный, от мысли о расставании не только со своим детищем, но и с этим незнакомцем, излучавшим свет. Эта тень меланхолии, промелькнувшая по ее лицу, не ускользнула от проницательного взгляда Марка, видевшего глубже поверхности.
– Если желаешь стать истинным художником, Ирина, – сказал он с мудрой улыбкой, в которой читалось понимание и сочувствие, – учись отпускать свои полотна. Отпускать, чтобы они жили своей жизнью, несли твой свет дальше, к другим сердцам. Иначе, как ты узнаешь, куда приведет тебя твой путь?
«Марк…» – прошептала она про себя, словно имя было заклинанием, как ключ к разгадке тайны. – Сейчас он уйдет… унося с собой мою картину, частицу меня самой, и оставит после себя лишь… звенящую пустоту, безмолвное эхо его голоса, призрачный свет его улыбки… И вечную надежду, – с тоскливой меланхолией, сладкой и горькой одновременно, пронеслось в голове Ирины. В этот момент она поняла, что продала не просто картину, а открыла дверь в новую главу своей жизни, где искусство и судьба переплелись в причудливом танце, и первый шаг в этот танец сделал незнакомец по имени Марк.
«Если война развернет свои черные крылья, всего этого больше не станет, – пронеслось в сознании Марка, словно ледяной ветер по обнаженной коже. – Не будет больше ласкового прикосновения горячей воды, этого утешительного тепла, растворяющего усталость дня. Бассейн, эта сверкающая гладь, зеркало неба в каменной оправе, забудет плеск и смех, превратившись в недвижную, печальную лужу. Бензин, кровь современных колесниц, иссякнет, и мир погрузится в керосиновое дыхание прошлого, в тусклый свет старых ламп, отбрасывающих на стены танцующие тени воспоминаний». Он уже проходил сквозь этот мрак, в годы молодости, когда хрупкая оболочка цивилизации, казавшаяся незыблемой, раскололась, как тонкая пленка льда под ударом молота. Цивилизованная страна, вчера еще полная света и движения, в одночасье обернулась средневековой тьмой, густой и липкой, как ночной туман. И вместе с этой тьмой пришли последствия, тени из преисподней, выползающие на свет. Но на этот раз, в этом новом витке истории, будет одно, зловещее отличие: электроэнергию сохранят любой ценой. Отключить ее – значит отрезать народ от телевизора, этого опиума для масс – это недопустимо, ибо в тишине и темноте, оторванная от электронного гипноза, толпа может проснуться, начать думать самостоятельно, а это страшнее любой бомбы. Марк не питал любви к этим размышлениям, считая их пустым блужданием в лабиринте бесполезности. Это было занятие, оставляющее лишь ощущение пустоты, взгляд в бездонный колодец. И каждый раз, когда он пытался прикоснуться к разуму среднестатистического человека, заглянуть в этот мутный омут, его настигало глубокое разочарование, удар о непробиваемую стену. «Любая война – это тектонический сдвиг миропорядка, – думал он, – но что война? Даже самый незначительный человеческий поступок – это камень, брошенный в спокойные воды бытия, порождающий круги на воде, расходящиеся до самого горизонта». Марк ощущал глубокую истину в мысли, что человек – это не просто ограниченное существо, заключенное в границы собственной кожи. Он – отражение всего человечества, каждая его клеточка пульсирует в ритме общего сердца. Каждый поступок не затухает в узких рамках индивидуального существования, он уходит глубже, как корень дерева, проникающий в общечеловеческие слои, питая и изменяя их. Какой-нибудь жалкий подонок, открывающий автоматную очередь в школьном классе, среди невинных лиц одноклассников и учителей, не ограничивается мелкой бытовой драмой обиды и мести. Это нечто большее, это общечеловеческий акт варварства, черная дыра, разорвавшая ткань реальности. После такого дикого жеста мир меняется, становится иным, будто перевернутая страница книги судеб. Он уже никогда не будет прежним, как река, изменившая русло после наводнения. Каждое варварство приносит с собой новый мир, мир, окрашенный в тоне страха и тревоги. Меняется человеческая психология, будто почва, отравленная ядом. Человек начинает смотреть на чужака с подозрением, видеть в нем дикаря, скрывающего в себе потенциал к подобным зверствам. Начинается эпоха недоверия и настороженности, когда каждый ищет укрытия в собственной раковине, очерствевая сердцем, словно камень под ветрами пустыни. Искусство, как раненая птица, пытаясь найти путь в этих сумерках сознания, проникнуть в глубины души человека, сбившегося с пути нравственности и порядочности, ищет новые формы, новые языки выражения, чтобы описать этот новый, искаженный миропорядок. Чем больше мир содрогается от насилия, чем глубже погружается во тьму беззакония, тем больше современное искусство уходит в пучину абстракции и условности, пытаясь ощутить границы этой новой реальности, где формы расплываются, а смыслы теряются в тумане отчаяния. Оно как зеркало, отражающее разбитый мир, состоящее из осколков и фрагментов, в котором трудно узнать прежние очертания гармонии и целостности. В знойном мареве июня 1914 года, когда дряхлеющий мир, казалось, застыл в предгрозовой тишине, девятилетний мальчик, взгляд которого скользил мимо реальности из-за косоглазия, совершил акт вандализма, исполненный странного, почти мистического торжества. Древняя ваза, осколок минувших эпох, символ окостеневшей рутины и пыльных родовых связей, пала жертвой его маленькой, но решительной руки. В звонком треске разбивающегося фарфора он, возможно, услышал отголоски грядущих перемен, предчувствие освобождения от мира, который, как ему казалось, не предлагал ему ничего, кроме удушающей паутины обязательств. Он стоял среди осколков, как полководец на поле битвы, где повержен был не враг, а целая эпоха. В этот момент он ощущал себя демиургом собственного, пусть и крошечного, апокалипсиса, свободным от пут прошлого, от семьи, от корней, сорванный лист, унесенный ветром перемен. В тот же самый момент, в далеком Сараево, прозвучали выстрелы, ставшие эхом личного вандализма мальчика, но уже в масштабах истории. Убийство наследника австро-венгерского престола Франца Фердинанда, словно искра, упавшая в пороховой погреб, взорвало хрупкий мир, разбудив спящего Левиафана войны. Германия, в своей имперской гордыне, бросила ультиматум, вызов судьбе. Россия, влекомая чувством исторической миссии и геополитических амбиций, была втянута в этот водоворот хаоса. Пропагандисты войны, эти жрецы новой религии насилия, увидели в разгорающемся конфликте не трагедию, а катарсис, очищение через кровь и страдания. Они провозглашали войну движением от обветшалого, прогнившего общества к новому, более совершенному человеку, к человеку действия и мысли. Это была радикальная трансформация, обещание алхимического превращения материи в дух, отказ от меркантильного материализма в пользу возвышенного идеализма. Но за пафосными речами о духовном возрождении скрывалась бездна человеческих страданий. В то время, как мир погружался в милитаристский угар, художник Матисс в своей парижской мастерской писал строки, пропитанные тревогой: «Нет никаких новостей от Брака, за которого я больше всего беспокоюсь». В этих простых словах звучала личная драма на фоне разверзающейся исторической катастрофы, предчувствие потери не только друга, но и целого мира, мира искусства и человечности. На Кавказе, где пересекались интересы империй и древние вражды, Кавказская армия, подобно гигантскому спруту, раскинула свои щупальца на четыре стратегических направления: Карс, Ереван, Батум и Ардаган. Более ста семидесяти тысяч солдат, пешек в геополитической игре, были брошены в этот котел напряжения. В Карсе, форпосте империи на границе с Османской Турцией, разместилась 3-я Кавказская стрелковая бригада, солдаты которой, возможно, еще не подозревали, какая участь им уготована. В то же самое время, в глубине Анатолии, разворачивалась другая, не менее трагическая драма. Комитас Вардапета, этого гения музыки, вместе с цветoм армянской интеллигенции, словно скот на убой, запихивают в душный вагон, отправляя вглубь Османской империи. Акт варварства, зловещий пролог, ужасающий прецедент, предвестие той бездны жестокости, в которую вскоре погрузится мир. В этом варварстве проглядывает мрачная ирония судьбы, предвосхищение того, как ефрейтор германской армии, чье имя еще не было известно миру, впоследствии возьмет на вооружение методы массового уничтожения, истребляя целые народы в горниле следующей, еще более страшной войны. На полях сражений, ослепленные ядовитыми газами, солдаты, превратившиеся в живые тени, бредут вереницей, держась друг за друга, будто призраки былого мира. Их движения – то ли медленное ползание, то ли крадущаяся походка – становятся мучительным ритуалом привыкания к новой, чудовищной реальности, которая безжалостно погрузила их в вечную тьму. Мир для них навсегда окрасился в цвет абсолютной ночи, а звуки войны стали единственным свидетельством их существования. В это время, в своей парижской мастерской, Пикассо разбивает зеркало вдребезги, пытаясь расколоть отражение ужасающего мира, и кричит: «Да здравствует Франция!». Этот акт, исполненный символизма, стал его ответом на хаос, его личным манифестом верности искусству. В далекой России, Малевич, предвосхищая грядущий крах старого мира, пишет свой шедевр, «Черный квадрат». Он закрашивает мир сплошным черным, сводя его к метафизическому ничто, умещая вселенную отчаяния и бессмысленности в маленький квадрат, в апокалиптическую икону новой эпохи. В этом черном квадрате – кристаллизация отчаяния, отрицание всего прежнего мира, предчувствие грядущей пустоты. Победителей в этой войне не будет. Империи рушатся, как карточные домики, погребая под своими обломками беспрецедентное количество жертв, миллионы сломанных судеб, превращенных в пыль надежд и жизней. Война, вопреки пафосным речам пропагандистов, оказалась не путем к прогрессу, а путем к бессмысленной бойне, к торжеству хаоса и разрушения. Марк не поддался искушению поверить в войну как в прогресс, как в движение к совершенству. Для него каждая человеческая жизнь, как и для мальчика, разбившего вазу в начале этого трагического лета, была превыше всего. В хаосе всеобщего безумия он оставался маяком разума, голосом совести, напоминающим о непреходящей ценности человеческой жизни, даже когда мир вокруг него погружался в пучину войны и отчаяния. Он видел в войне не очищение, а лишь бессмысленное истребление, трагедию, которая не принесет ничего, кроме горя и разрушения, и его голос, возможно, был одним из немногих голосов разума в этом оглушительном хоре милитаристского безумия.