Э. Григ-Арьян – Изгнанники (страница 6)
«Дом» – разве это только крыша над головой, защита от бурь и невзгод? Разве это лишь стены, ограждающие от хаоса внешнего мира? Разве это просто удобство и порядок?
«Дом» – это нечто гораздо большее. Это гармония, рожденная в глубине души, согласие между материальным и духовным, удовлетворение от содеянного, безбрежное чувство наполненности и смысла. Искать такую гармонию в нынешнем мире – роскошь, увы, почти недостижимая.
Мой разум, словно хамелеон, мгновенно адаптирующийся к любым реалиям, оказался для меня не даром, а проклятием. Эта удивительная гибкость, способность без видимых усилий погружаться в незнакомые области, обернулась трагедией, осознание которой приходит, когда уже засасывает топь обыденности. Иначе не объяснить, как годы моей жизни ушли на роль незаменимого технолога в царстве алюминиевого литья Димы Ломтева. Там, среди жара и копоти, я плел кружева технологических процессов, отвечая за совершенство каждого слитка. Я открывал секреты плавильщикам, как покорить отражательную печь, как удержать неуловимую температуру, как извлечь железо, как укротить строптивый цинк. Множество тончайших нюансов было в моей власти, и от них зависело качество продукции.
Это болото рутины и финансовой стабильности держало меня на плаву, подобно зыбкой поверхности, не давая уйти на дно нищеты. Но за эту мнимую безопасность я платил душой. Духовная жизнь угасала, поглощаемая тяжелой депрессией, словно вязкой грязью.
Я не принадлежу к племени стяжателей, чья душа измеряется звонкой монетой. Они заключают сделки с совестью, словно продавая душу за медный грош, отключают разум и гордость, погружаясь в рутину прилавка с овощами, и не ведают душевной драмы. Заработанное утекает сквозь пальцы, оправданное циничной поговоркой: «деньги не пахнут», а между делом – рифмуют строки, словно ни в чем не бывало. Но для меня каждый час, каждый миг, проведенный в подобной каторге, – словно яд, разъедающий саму суть. Он стирает мою идентичность, ту самую, что, возможно, и отравлена гордыней, но гордыней, что не простирается за пределы личной чести, не попирает достоинство ближнего. И в этой духовно выматывающей атмосфере, порученную работу я выполняю с маниакальной тщательностью, скрупулезностью, что лишь ускоряет мое саморазрушение. Компромисс Кафки, его способность превратить работу в тягостное, но второстепенное занятие, оставив литературе роль главного – мне не по плечу. Он находил в себе силы смириться, сдерживать клокочущую ненависть к начальству, коллегам, клиентам. Даже после того, как в семнадцатом году, в августе, болезнь подкралась тенью туберкулеза, он пять лет, словно приговоренный, покорно нес это бремя, ожидая милости пенсии по состоянию здоровья, и писал, писал неустанно. Мое терпение – не бездонный колодец. Однажды чаша переполняется, и тогда все переговоры с работодателем, с его приспешниками, становятся бессмысленными, пустым звуком. Я не Кафка, и чтобы выплеснуть накопившуюся горечь на бумагу, мне нужна не просто свобода – мне необходима тишина, звенящая тишина. И тогда заявление об уходе – не предмет торга, а свершившийся факт, точка невозврата.
Обретенная свобода и тишина – увы, лишь мимолетный дар. Скудные сбережения, накопленные тяжким трудом, словно дым, рассеиваются, оставляя после себя лишь пепел тревоги. И вот он, мерзкий укол осознания – вновь маячит призрак унизительной необходимости искать работу. Ведь, как шепчет внутренний голос, полный горечи и отчаяния: «мой почерк – другой почерк, мое письмо – никому не нужное письмо».
Мое нутряное, инстинктивное «Я», выкованное из гордого одиночества, не приемлет разлада, не ведает внутренних противоречий. Жалкое подобие комплекса неполноценности – чувство чуждое и отвратительное мне. И в самой глубине моего существа, в подсознании, бьется неугомонный источник моего бытия, неустанно подталкивая меня видеть в хаосе и порядке, в случайном и упорядоченном – не просто вещи, но судьбы и истории. Он жаждет не убогого присутствия бездушных предметов, а вкушать пьянящую радость иррационального, отвергая унылую сухость рационального.
Отречься от всего этого, замкнуться в убогой простоте, где цвет – лишь плоский итог, а не волшебная симфония красок, где движение – лишь свершившийся факт, а не танец невидимых сил, где природа – кладовая благ, а не бездонный колодец тайн… Нет, это не для меня. И величайшая уступка, на которую способен мой мятежный дух – лишь внешнее смирение, добровольное изгнание в одиночество. И это – тягчайшая жертва, ибо молчание противно самой моей природе, бунт и борьба – моя неугасимая стихия. И чувство это, подобно вечному пламени, не покидает меня ни на миг, день за днем разгораясь все сильнее, сотканное из нитей прошлого, устремленное в будущее и укорененное в вечности.
Словно наваждение, вновь и вновь в памяти воскресала сцена пересечения границы. Грузия оставалась позади, а впереди простиралась Россия – неизвестность, обещающая долгую разлуку, возможно, вечную. Сотни раз я терзал себя укорами за этот шаг, и столько же раз отчаянно искал ему оправдания. Где же она, истина? Порой мне казалось, что справедливее было бы, если бы громадный осетин на пограничном пункте, страж у врат, преградил бы мне путь, обругав и прогнав прочь. Ведь, по сути, он имел на это полное право – страна содрогалась от взрывов, дома рушились, словно карточные домики. Но судьба распорядилась иначе. Узнав, что я армянин, а не грузин, этот суровый страж, будто бы подобревший лицом, вместо запрета возвестил с торжественной интонацией: «Проходи!»
Затем, в полумраке вагона, я ехал на поезде Владикавказ-Москва. Ощущение покоя было обманчиво, ведь за мной неусыпным оком наблюдали люди в штатском, вошедшие в вагон в Беслане. До самой Москвы они как тень сопровождали меня, каждые несколько часов перелистывая мой паспорт, будто грязную книгу, выворачивая наизнанку мой скромный рюкзак. Вскоре эта карусель утомила не только меня, но, кажется, и их самих. Уже под Ростовом, вызубрив наизусть каждую букву моего паспорта и содержимое моего рюкзака, они оставили меня в покое, и больше не беспокоили.
Задыхаясь и лязгая металлом, мой поезд, словно стальное чудовище, вполз в израненную террором Москву. Тень подступающей депрессии легла на меня, когда я ступил на перрон, затопленный угрюмыми фигурами в форме и настороженными взглядами агентов ФСБ. В этом чужом, каменном городе я чувствовал себя потерянным, не понимая ни направления, ни цели. Работа, на которую я так надеялся, подразумевала идеальное владение русским языком, без малейших следов южного произношения, которым, как назло, я был наделен.
– Мне нужно работать, – произнес я устало, обращаясь к девушке напротив. Слова повисли в душном воздухе, будто последнее признание.
– Мне нужно работать… или бежать, – повторил я обреченно, протягивая руку. – Дай мобильный.
Она молча, с тихим сочувствием в глазах, подала мне телефон. Номер набрался дрожащими пальцами, гудки отозвались сразу, обжигая надеждой.
– Мне нужна работа, – прошептал я в трубку, словно мольбу.
– Говорите громче, вас почти не слышно, – безразлично отозвался голос на том конце провода.
– Мне нужна работа! – выкрикнул я, почти отчаянно, – или мне придется уехать…
– Сколько вам лет? – последовал сухой, деловой вопрос.
– Сорок три, – мой ответ прозвучал как приговор.
– Хм… сорок три… вряд ли вы проходите по конкурсу, – тягуче произнес голос, словно отсчитывая мои недостатки. – Что вы умеете делать?
– Ничего… в вашей стране – ничего, – с горечью признался я.
– Гм… а что вы умели делать там, у себя? – в голосе скользнуло равнодушие.
– То, что я умею… там никому не нужно, – прошептал я, словно оправдываясь.
– Понимаю… и вы думаете, что то, что не нужно вашей стране, нужно нам?
– Не знаю, – с горечью признал я.
– Тогда… возвращайтесь, – после паузы произнес голос, – Возвращайтесь.
– Возвращаться… трудно, – выдохнул я, – особенно когда пути назад отрезаны… когда мосты сожжены дотла.
– В переносном смысле? – в голосе промелькнуло удивление.
– Нет, – ответил я, – в самом прямом.
– Как – в прямом? – голос в трубке звучал недоверчиво.
Ответ пришел не сразу. В голове словно вспыхнул далекий огонек, освещая бездну отчаяния. И вдруг, словно очнувшись, я с ужасом осознал, что поддался минутной слабости, позволил этим чуждым, тоскливым чувствам прорваться сквозь броню моего разума. Стыд обжег меня за секундное помутнение, за слова, сорвавшиеся с языка, слова, не имеющие ничего общего с моей выверенной психологией.
– Нет… нет более бесполезного человека, чем тот, кто застрял на полпути, – пробормотал я, словно в бреду. – Нельзя строить дом на мосту… мост – не место для жизни, его нужно пройти. А я… я построил свой дом на мосту, и с этого моста – только один путь… вниз, в пропасть…
– О-о-о… понимаю, – тяжело вздохнул голос, – тяжелый случай… похоже, вам нужен другой номер, – и связь оборвалась. Короткие гудки пронзили тишину.
– Что? – спросила девушка, сидевшая напротив, ее глаза смотрели с участием.
Я лишь бессильно пожал плечами, не находя слов.