Э. Б. Голден – Сердце и порох. Книга первая (страница 4)

Шаги модных отцовских ботинок эхом отдавались среди пустых коридоров, и я ковыляла за ним, спотыкаясь, булькая и захлебываясь от горя.

– Ну, ну. Это лишнее, – сказал он, вытаскивая меня обратно на улицу.

Нас залило солнечным светом: его лучи путались в моих ресницах и застревали в слезах. Я не поднимала глаз от каменной мостовой, боясь того, что он сделает, если другие управляющие заметят мой плач.

Помахав поддельной лентой управляющего класса солдатам на проходной, он спустился со мной вниз под горку, в Округ торговцев. Там, в темном переулке, он посадил меня на перевернутый ящик и повязал мне зеленую ленточку торгового класса вместо синего браслета управляющих.

– Ты отлично справилась, Фирин, – сказал он.

Я коротко и напряженно дышала. Я не хотела быть ею. Фирин отец запирал в квартире. Фирин он тренировал, но никогда не позволял помогать ему. Когда я была Фирин, то отец был кем-то грубым, чьи прикосновения жгли.

Я хотела быть Афиной. И чтобы он остался мистером Финвейнтом.

– А мы еще раз сюда придем? – всхлипнула я.

– Конечно. – Он поднял меня на ноги.

Сняв с нас самые запоминающиеся части гардероба, отец провел меня обратно на восток через Луисонн. На каждом проверочном пункте он надевал на меня новый браслет, а ставским солдатам показывал новый набор документов.

Широкие улицы стали узкими. Холодный зимний ветер сделался жестче. Камни мостовой сменились грязной землей, а здания покосились, словно бы их тянуло друг к другу веревками с бельем. Когда мы добрались до окраины округа Зет, у меня дрожали ноги, так что отец поднял меня на руки и понес – мимо замороженных попрошаек и трупов, покрытых грязью и угольной пылью, обратно в тот кошмар, в котором мы жили.

Я уснула раньше, чем мы добрались до квартиры.

На следующий день я проснулась до рассвета.

Отколупывая со стен штукатурку, оставшуюся еще с прошлой жизни здания, я ждала, пока отец подаст какие-то признаки жизни. Мальчишки за стеной перестали ругаться, чтобы пробормотать утренние молитвы святым Гвинитаида, и я к ним присоединилась. Ставы запретили публичное поклонение каким-либо богам, кроме своих, и хотя отец не молился никому из известных мне божеств, но он все равно рассказал мне о них. По сравнению с мстительными богами Кирру, жуткими предками Ворстава и надменными Просвещенными Кунсии, на мои молитвы могли ответить разве что святые защитники Гвина.

Тем утром я умоляла: пусть отец снова будет мистером Финвейнтом.

Когда в щелку под дверью пробился свет свечи, я скинула с себя одеяла. Отец сидел, ссутулившись, за кухонным столом. Услышав скрип дверных петель, он повернул голову, и поверх крючковатого носа на меня хмуро взглянул один из его наиболее частых образов. Внутри все оборвалось.

Сник был одним из моих учителей. Эта личность когда-то жила в цирке Кунсии. Я в этой иллюзии ненавидела все: от лохматых волос до кривых ног. Он пододвинул ко мне полотенце с лежащими на нем свежими булками, и в холодном воздухе заплясал пар. Живот отозвался урчанием. Умом я понимала, что в его оскаленной улыбке играла доля гордости – ведь я помогла нам добыть эту еду – но я осталась стоять в дверях.

– Расскажи мне о соседях, – сказал Сник.

Стандартный вопрос. Каждое утро я отчитывалась отцу о том, что происходило у соседей. Чтобы тренировать наблюдательность.

Хотелось спросить о вчерашнем, но ослушаться было нельзя, так что, сглотнув, я ответила:

– Третий брат устроился на работу трубочистом. Его па очень этому рад.

Сник крякнул:

– И почему же его па так этому рад?

Ответ был очевиден, но отец всегда спрашивал меня, почему люди говорят то, что говорят, и делают то, что делают.

– Потому что, если он хорошо себя проявит, его могут перевести в рабочий класс.

Сник кивнул, достал сигарету из кармана полосатой рубашки и зажег ее. В окно прорвался холодный зимний сквозняк, разгоняя дым. В нос ударил тошнотворный запах отбросов, обнажившихся в канале после отлива.

Поджимая пальцы ног, я пожалела, что не надела носки, и постаралась не дышать слишком глубоко. В моем горле застрял вопрос. Как я ни приказывала себе не произносить его, голос меня не послушался:

– Почему ты не можешь опять быть мистером Финвейнтом?

Сник опасно замер. Потом затянулся сигаретой.

– Что я тебе говорил про лица?

– Ты слишком много меняешься, – выдавила я. – Так нечестно. Почему нельзя просто…

– Что я тебе говорил?

– Ну пожалуйста…

Он ударил кулаком по столу. Встал.

– Что мы говорим?

Он навис надо мной, и я стиснула зубы.

– Скажи. – Жуткие поломанные ногти Сника впились в мой подбородок.

– Это опасно, – пробормотала я.

– Что опасно?

– Иметь одно лицо. Нельзя… нельзя быть предсказуемым. – Это было третье правило.

Сник шмыгнул носом. Что-то мягкое и совершенно непохожее на Сника промелькнуло в выражении его лица, но стоило ему выдохнуть, как оно испарилось.

– Ты же сказал, мы еще вернемся, – не унималась я.

На мое лицо опустилось теплое облако дыма.

– Ты вчера была… сносной.

Я нахмурилась. Мистер Финвейнт сказал, что я справилась отлично.

– Афина – это опасная роль. Если хочешь ею быть, то тебе придется ею стать. Слышишь меня?

– Да. – Я и так хотела этого больше жизни.

– Хорошо. А теперь мне пора на работу. Ты оставайся тут и тренируйся. – Потянув меня за косичку, он взял любимый красный пиджак Сника.

Когда он шагнул к двери, у меня вырвался еще один вопрос, не дававший мне покоя всю ночь:

– Но что будет с тем рабочим?

Сник прищурился, глядя на меня:

– Да ничего с ним не будет. Он рабочий. У него есть настоящие документы, которые ставы могут проверить по своим записям. А значит, он может работать на заводе. А вот мы не можем. Поэтому приходится делать то, что приходится. – Еще раз шмыгнув носом, он присел передо мной на корточки. – У нас, Фирин, в этой жизни два выбора: мы можем пресмыкаться перед ставами и пытаться пробиться в рабочий класс, как те мальчишки за стеной, а можем проворачивать работу вроде вчерашней и накопить достаточно, чтобы уплыть от ставов куда подальше. Разве это не лучше звучит?

– Лучше, – сказала я, сжимая ладошки в кулаки.

– Хорошо. Будут деньги – уплывем туда, куда ты захочешь, и будешь ты там той, кем тебе вздумается. А теперь иди и тренируйся.

Дослушав, как он тяжело спускается по лестнице, я схватила оставленную мне булку и масляную лампу. Жадно жуя, я зарылась в одеяла и нашла в них серебряное карманное зеркальце, которое отец подарил мне давным-давно. Поставив лампу поудобнее, я уселась на пол скрестив ноги. Из маленького стеклянного кружка на меня щурилось лицо Фирин. Ее жидкие бурые волосы торчали во все стороны из двух косичек, круглый нос напоминал кнопку между острыми скулами. Она выглядела как что-то, что живет в темноте. Закрыв глаза, я приказала ей уйти. Иллюзорная нить внутри меня задрожала. По шее взобралась волна мурашек, перебежала на макушку, и вот, когда я открыла глаза, в свете лампы уже сияли смоляные кудри Афины.

Шли часы. Взошло солнце. Мои губы пересохли от жажды. Шея покрылась потом, все мышцы в моем теле ныли, но я держалась за эти кудри, пока перед глазами не поплыло и меня не начало трясти.

Я хотела довести свою иллюзию до идеала. Стать помощницей отца – а потом и самой Афиной, по-настоящему, чего бы мне это ни стоило.

Сцена четвертая

Девять человек.

Девять человек отделяли меня от шанса выбраться с островов Икет. Стиснув в пальцах ремень сумки, я наблюдала, как семья в начале очереди предстает перед пристальным взглядом квартирмейстера.

Теперь шесть человек.

Рискнула посмотреть назад. Поверх голов орущих бедняков, работающих в порту, и суетливых, хорошо обеспеченных пассажиров я насчитала по крайней мере двадцать ставских солдат. Их в портовой толпе было полно, как мелких камней в приливе. По меньшей мере четверо из них были одеты в черную униформу нодтактов. То там, то тут вспыхивал хаос, потому что они грубо выдергивали очередного человека из очереди. При каждом обыске находился повод осмотреть плечи.

Они искали меня.

Отвернувшись от них, я попыталась дышать ровно, комкая в кулаке удостоверение личности ткачихи в кармане фиолетовой куртки. Нодтакта с кривым шрамом видно не было. Пока он не проверил квартиру ткачихи, им оставалось лишь гадать, какое лицо я надела на этот раз.

К счастью, порт был переполнен жителями среднего и богатого классов, объединенных желанием спастись от морозов ранней весны. Большинство людей не знали, что старое антиставское движение реформистов втайне набирало силу, но они что-то чувствовали и бежали прочь, как животные, почуявшие смену давления перед бурей. Было ясно, что, как только реформисты решат нанести удар, империя Ворстава пошлет еще больше солдат и нодтактов с материка – и начнет наказывать любого, кто косо на них посмотрит. И я лично собиралась убраться куда подальше до того, как все это начнется.