Э. Б. Голден – Сердце и порох. Книга первая (страница 16)

Прислонившись к чьей-то кирпичной трубе, я попыталась взять себя в руки, но меня накрыло беспощадной реальностью. Ни одна комната, ни один переулок или угол Луисонна не был безопасным. В них было не скрыться от ставов – уж точно не мне. На секунду сердце заныло, желая вернуться в старую отцовскую квартиру. Я зарычала.

Даже в той жизни я никогда не была в настоящей безопасности. А потом ночь разорвало смехом.

Это был чересчур радостный звук, слишком искренний для этого кошмара. Тяжело и хрипло дыша, я глянула вниз через край крыши. Улица подо мной была полна народа, но никто не толкался и не кричал. Вместо этого они радостно смеялись, обступив костер, выплевывающий искры в и так затянутое дымом небо.

Они сжигали гору браслетов.

Мужчина из рабочих торжествующе взревел. Люди стекались с соседних улиц, спотыкаясь и хохоча. Вдали, на Регентском холме, центральный штаб ставов пылал жадным пламенем.

Я пошатнулась. Реформисты победили.

Радостные вопли с севера схлестывались с ужасом людей, пытающихся убежать с юга. Новости еще не дошли до всех, не впитались в фундамент города, но они просачивались в рассвет и должны были достигнуть всех с лучами солнца.

«Луисонн, в котором мы будем свободны» – так говорил Бреган.

Это всегда казалось мне детской мечтой. Чем-то наивным, недостижимым.

Внизу, на площади, седая пожилая женщина со стиснутыми зубами сняла с себя браслет рабочего класса и трясущимися руками швырнула его в огонь вместе с документами. Я достала из кармана украденные документы ткачихи и посмотрела на воду, на горизонт за ней.

Всю жизнь я танцевала от тени к тени, от лица к лицу, пытаясь сбежать от преступлений отца и удавки ставов. Я так мечтала о новой жизни за морем, о жизни, в которой мне не придется пользоваться своей иллюзией, в которой я смогу похоронить все те жуткие вещи, что мне пришлось сотворить, того человека, в которого я превратилась. Наконец начать жить. Но если реформисты победили, если ставскому режиму и правда пришел конец…

Дальше думать стало так больно, что показалось, я сама сейчас тресну пополам.

– К Закоулкам потащили! – На площадь ворвалась стайка детей, верещащих со всей силы. – Ставов вешают! – Ребятня смела празднующих рабочих за собой, словно пойманных в сети рыб, и все двинулись в одном направлении.

Я шла за ними по крышам, пока мы не добрались до канала; там я присела на корточки на крыше башни с часами.

Забитые народом Закоулки ревели от праведного гнева. Люди толпились вокруг огромной статуи императора Дрезнорьпроскаеднова. Некоторые даже сидели на его плечах и болтались на скрещенных руках. Позади стена рабочих закрывала выходы со всех мостов над каналами, заводя пойманных ставов на мосты, как овец в загоны. Нодтактов в черной коже, солдат в униформе, официальных представителей в костюмах, даже обычных горожан.

На одном пустом мосту несколько рабочих готовили веревки для самодельной висельницы.

А потом из ряда солдат вышел мужчина и поднял в воздух покрытый пеплом цилиндр, обнажая густые волосы цвета соломы.

Моя кожа покрылась льдом, а барон Хулей крикнул:

– Сегодня мы забираем то, что по праву наше!

Взмахнув рукой, он подал сигнал группе рабочих бойцов, и они зашагали вперед, ведя к висельнице огромного пленника: мужчину с кривым шрамом, прорезающим бороду.

Нодтакта, который охотился за мной.

Сцена двенадцатая

Слиток золота казался ледяным на ощупь.

Стоя на коленях на полу, я долго смотрела в тайник, в котором отец хранил наши деньги. Пятьдесят золотых слитков, выданных банком, блестели в толстой кожаной сумке. Столько мы еще ни разу не собирали. Столько торговцы не видели за год, а рабочие – за всю свою жизнь.

Несколько дней тишины и хлопков дверью, а потом раз – и деньги просто сами собой появились под половицами. Я не видела, как он их туда клал. Он мне ничего не сказал. Но взяться такая сумма могла только от барона Хулея.

Отец закончил дело, даже не сказав мне.

Я бросила слиток обратно в сумку. Моя кровь пела. Столько лет обманов и авантюр, и вот наконец у нас было достаточно. Можно было отправляться в Иакирру хоть на следующий день; начать наконец заново. Так почему же утром он опять ушел, ничего не сказав? Почему мы ничего не планировали?

Почему мы все еще были здесь?

Отец что, передумал уезжать?

Я покосилась на рабочее платье, в котором ходила в театр и которое собиралась снова надеть сегодня, чтобы пробраться в квартиру Брегана. Оно молчаливым вопросом взирало на меня с вешалки. Я запихнула половицу на место. Если отцу можно постоянно уходить святые знают куда, ничего не объясняя, то почему мне нельзя?

Час спустя я уже ковыляла по крышам рабочего района. Солнце палило с на редкость синего неба, первый вкус еще не наступившего лета. Я четко следовала указаниям Брегана, и по мере приближения к цели горизонт заслонили огромные пароходы. Я нервно сглотнула, осознав, что это были квартиры при верфи, принадлежащие барону Хулею. Отец Брегана не просто сотрудничал с бароном – он на него работал.

Глубокий вдох. Барон не знал моего настоящего лица. Мне ничего не угрожало.

Я услышала их раньше, чем увидела. Смех Эсмаи сверкал подобно солнечному свету, а в голосе Брегана сквозило добродушное раздражение.

Я спряталась за трубу. Пальцы на кирпиче были влажными, выдавая нервозность, какая обычно посещала меня перед сложной работой. Но это ведь была не работа.

Эсмаи сидела, скрестив ноги, на потрепанном лоскутном одеяле и размахивала в сторону Брегана ботинком. Он закатал грязные брюки по колено, а полурасстегнутая рубашка являла миру множество веснушек. И он был босым. При ярком солнечном свете он казался еще более настоящим, словно ставший реальностью сон.

– Ты не пользуешься акцентом как надо, – сказала Эсмаи.

Бреган закатил глаза. Если бы я с таким возмутительным неуважением отреагировала на отца, то оказалась бы битой и голодной, но Эсмаи лишь вскинула бровь.

– Давай еще раз, – сказала она.

Бреган вздохнул и отодвинулся.

– А теперь позвольте отметить, – зачитал он, выставив указательный палец, – что это я взошел на борт корабля Ужасного Скарнти первее всех. И…

– Ч-то, – перебила его Эсмаи. – И «это я взошел».

Бреган застонал:

– Звучу как какой-то дурак. – Он так-то был прав. Киррцы сильно чеканили согласные, но он так с этим перебарщивал, что превращался в пародию.

Я вышла на свет:

– Дело в ударении.

Они обернулись.

– Вота! – воскликнула Эсмаи.

Бреган с широкой улыбкой встретил меня на краю крыши, помогая перешагнуть, и от его запаха у меня закружилась голова. Солнце играло на его кудрях, словно огонь среди углей. Он не сразу убрал руку с моей талии.

– Ты все-таки пришла.

– Прости, что не получилось сразу, – сказала я.

За его спиной сидевшая на одеяле Эсмаи прищурилась, глядя на нас, и я вспыхнула, выскальзывая из его хватки. Без грима ее глаза казались более впалыми, а кожа бледнее, но улыбка у нее была все такая же искренняя.

– Вота права, Бреган, – отметила она. – Дело и правда в ударении.

– Да нет же, просто слова дурацкие, – уперся он.

Я подавила улыбку:

– Предложение и правда странное, но только потому, что ты не туда ставишь ударение.

«Цепляй их ударением, – ворковал отец резкими, сухими голосами тренеров. – Показывай, на что обратить внимание».

– Да? – Бреган втянул воздух сквозь зубы. – Ну что, Вота. Ты тогда попробуй.

Я замерла. Никто, кроме отца, не становился раньше моим зрителем, и он уж точно не называл это актерством. Но Бреган светился добродушным любопытством, а я хотела учиться, так что я вытерла ладони о юбку. Глубоко вдохнула, как и он, а затем расправила плечи и наморщила нос.

– А теперь позвольте отметить, – сказала я, отбивая каждое т, – что это я взошел на борт корабля Ужасного Скантри первее всех.

Бреган покачал головой, сверкая ямочками. Мои внутренности пустились в странный, незнакомый мне пляс.

– Блестяще! Видишь, как она использовала напыщенность? – рассмеялась Эсмаи.

Не сводя с меня глаз, Бреган попытался зачитать реплику снова, а потом снова. Вместе с матерью они прогнали несколько предложений, затем целых сцен, и после каждой попытки Эсмаи спрашивала моего мнения. Тепло лилось с неба и отражалось от крыши. Минуты становились часами. Они научили меня важности освещения, объяснили, что такое мизансцена, и поделились разными историями об авторе пьесы. И все это время Бреган прожигал меня взглядом, раскаленным солнечным светом, словно я была каким-то чудом.

Такого дня у меня еще ни разу в жизни не было. Простого, понятного. На крышах Луисонна не было движения реформистов. Меня не могли достать там ни ставы, ни отец. Каждый момент был импровизацией, над которой не нужно было думать.

Наконец солнце коснулось края горизонта. Эсмаи поднялась на ноги.

– Пойду ужин готовить. Вота, кажется, ты смогла хоть что-то вбить в его дубовую голову. Завтра на репетиции с Мезуей ей даже не придется меня отчитывать.