Джулия Макбеннет – Ты имеешь право передумать (страница 2)

Особенно остро проблема стоит в культурах с высоким уровнем социального контроля, где развод до сих пор стигматизирован. Но даже в либеральных обществах люди остаются в деструктивных отношениях из-за внутреннего, а не внешнего запрета. Они сами для себя являются судьями и палачами: «Я не могу разорвать эти отношения, потому что тогда придется признать, что я ошибался(лась) последние три года». Парадокс в том, что три года ошибки – это все равно меньше, чем тридцать лет ошибки. Но мозг, который боится пересмотра решений, считает иначе: он дисконтирует будущие потери в пользу немедленного избегания стыда.

В политике цена неспособности передумать измеряется не деньгами и не личным счастьем, а жизнями и свободами людей. Самое яркое доказательство – война во Вьетнаме. Администрация США осознала, что конфликт не может быть выигран военными средствами, уже в 1967 году. Аналитики Пентагона представили доклады, показывающие, что эскалация не работает, что общественная поддержка падает, что северовьетнамская сторона не собирается капитулировать. Но вместо того чтобы объявить о смене курса, президенты Джонсон и Никсон продолжали наращивать военное присутствие – еще на 300 тысяч солдат, еще на миллиарды долларов бомбардировок. Почему? Потому что признать, что решение о вступлении в войну было ошибочным, означало политическую смерть. Лучше отправить на смерть еще 20 тысяч американцев и полмиллиона вьетнамцев, чем сказать: «Я передумал, мы уходим». Это чудовищно, но это психологическая реальность принятия решений на высшем уровне.

Более локальный, но не менее показательный пример – политические кампании и партийные программы. Политик, который заявляет на дебатах одно, а через год, получив новые данные, меняет позицию, объявляется «непоследовательным» и «бесхребетным». В результате политики предпочитают придерживаться однажды заявленной линии даже тогда, когда она становится абсурдной. Вспомним предвыборные обещания, которые не выполняются, но и не отменяются – они просто тихо умирают, потому что публичное заявление «я передумал, это было плохое обещание» стоит карьеры. Парадокс в том, что избиратели на самом деле ценят честность выше последовательности – исследования показывают, что политик, который говорит «раньше я думал иначе, но новые данные убедили меня», вызывает больше доверия, чем тот, кто упрямо стоит на своем. Но политики почему-то не верят этим исследованиям и продолжают играть в игру «железобетонной уверенности», проигрывая в долгосрочной перспективе.

Наконец, цена уверенности в медицинской сфере. Врачи, которые не пересматривают диагноз, потому что уже назначили лечение и «стыдно признавать ошибку», губят пациентов. Система, в которой пересмотр решения считается признаком некомпетентности, а не признаком тщательности, убивает. Существует понятие «диагностической инерции» – склонности врача продолжать придерживаться первоначального диагноза даже тогда, когда новые симптомы и анализы противоречат ему. Это не злой умысел, это тот же самый психологический механизм, что заставляет менеджера вкладывать деньги в убыточный проект и жену терпеть мужа-тирана. «Я уже решил, значит, так и будет» – формула, которая в медицине стоит человеческих жизней.

Двойной стандарт: как мы восхищаемся теми, кто меняет мнение, но боимся делать это сами

Один из самых поразительных парадоксов человеческой психики заключается в том, что мы искренне восхищаемся чужой гибкостью и одновременно презираем свою собственную. Мы считаем великими людьми тех, кто смог отказаться от прежних убеждений, публично признать ошибку и изменить курс. Но когда перед нами встает необходимость сделать то же самое, мы испытываем ужас и стыд.

Возьмем фигуры, которых культура единодушно признает образцами мудрости. Чарльз Дарвин всю жизнь пересматривал свою теорию эволюции, публиковал исправления, отказывался от некоторых идей и развивал другие. Это не помешало ему стать одним из самых уважаемых ученых в истории – более того, именно готовность менять мнение под давлением фактов сделала его великим. Авраам Линкольн за годы гражданской войны кардинально пересмотрел свою позицию по вопросу рабства – от умеренной («ограничим распространение рабства на новые территории») до радикальной («рабство должно быть отменено полностью»). Историки называют это ростом политика, а не слабостью. Уинстон Черчилль, который в 1930-х годах восхищался Муссолини и считал германский реванш справедливым, к 1940 году стал самым последовательным противником нацизма. Никто не называет его «бесхребетным» – напротив, его способность пересмотреть оценки под влиянием реальности считается признаком величия.

В бизнесе те же самые истории. Стив Джобс, которого принято считать образцом непоколебимой воли, на самом деле постоянно менял решения – закрывал проекты, в которые были вложены миллионы (Newton, Lisa), отказывался от собственных заявлений («никто не хочет смотреть видео на маленьком экране» – а через несколько лет айпод с видео и айфон), менял стратегию под давлением рынка. Но миф о Джобсе-гении не включает эти повороты как проявления слабости; они переписываются как «гениальная интуиция», «видение будущего», «умение вовремя развернуться». То есть публичный нарратив перекодирует акт пересмотра решения из «я ошибся» в «я прозрел».

В науке способность отказаться от своей теории при получении контр-данных – это высшая добродетель. Великий физик Ричард Фейнман говорил: «Первым принципом науки является то, что вы не должны дурачить сами себя – а вы самый легкий человек, которого можно обдурить». Он имел в виду именно опасность привязанности к своим решениям и теориям. Ученый, который держится за гипотезу, даже когда данные ее опровергают, перестает быть ученым – он становится идеологом. И научное сообщество это понимает и ценит тех, кто публично заявляет: «Моя предыдущая модель не работает, я передумал».

Почему же, восхищаясь этими примерами, мы не переносим эту логику на свою жизнь? Почему для себя мы считаем смену решения позором, а для других – признаком роста?

Причина первая – асимметрия оценки. Когда мы смотрим на другого человека, мы видим конечный результат его размышлений, но не видим внутренней борьбы, стыда, сомнений, которые предшествовали смене решения. Мы видим Дарвина, который публикует исправленное издание «Происхождения видов», но не видим Дарвина, который три месяца не спал по ночам, переживая, что его прежние читатели сочтут его ненадежным. Мы видим Черчилля, который произносит пламенную речь о борьбе с нацизмом, но не видим Черчилля, который боится, что его назовут перебежчиком. Внешнее наблюдение сглаживает процесс, оставляя только результат. А когда мы сами внутри процесса, мы не можем не видеть всей его мучительности.

Причина вторая – в нашем восприятии чужих решений отсутствует «эффект невозвратных затрат». Когда Дарвин отказывается от своей ранней гипотезы о пангенезисе, мы не думаем: «Сколько же времени он потратил на ее развитие! Как жалко!» Мы думаем: «Молодец, что признал ошибку». А когда мы сами отказываемся от проекта, в который вложили год жизни, мы видим именно этот год как потерю. Мы не можем его отпустить. Нам кажется, что, передумав, мы аннулируем весь прошлый труд. На самом деле мы его не аннулируем – мы просто перестаем добавлять к нему новый труд, который тоже будет потерян. Но психика оценивает ситуацию иначе.

Причина третья – социальное воображение. Мы ошибочно полагаем, что другие люди отнесутся к нашей смене решения так же критически, как мы сами к себе. Мы проецируем свой внутренний стыд на внешний мир и убеждаем себя: «Все будут надо мной смеяться». Но исследования показывают, что окружающие в большинстве случаев либо не замечают нашей смены решения, либо относятся к ней нейтрально или положительно. Просто потому, что у них есть свои заботы. Человек, который боится передумать из-за «что скажут люди», на самом деле борется не с людьми, а с собственной проекцией.

Этот двойной стандарт закреплен и в языке. Когда другой человек меняет решение, мы говорим: «Он пересмотрел свою позицию», «она выросла над собой», «они проявили гибкость». Когда мы меняем решение сами, внутренний голос шепчет: «Ты струсил», «ты не довел до конца», «ты слабак», «ты выглядишь глупо». Мы располагаем разными лексиконами для чужой и собственной перемены мнения. И этот внутренний лексикон нужно переписывать сознательно – что и является одной из задач этой книги.

Центральная идея, которая будет разворачиваться на всех последующих страницах, проста до банальности, но от того не менее революционна для большинства читателей: сомнение – это не отсутствие мысли, а ее высшая форма. Передумать – не признак слабости, а единственный способ оставаться адекватным в меняющемся мире.

Почему сомнение равно мышлению? Потому что мышление, в его когнитивном определении, – это процесс обработки информации с целью принятия решения. Если у вас нет сомнения, вам не нужно мышление. Если вы абсолютно уверены, что дважды два – четыре, вы не думаете, вы воспроизводите заученное. Мышление начинается там, где появляется альтернатива, где возможны разные варианты, где сталкиваются «да» и «нет». Сомнение – это не враг мысли, а ее двигатель. Человек, который никогда не сомневается, вообще не мыслит – он транслирует готовые программы.