Джулия Либур – Это (не) Моя Туфелька, Король! (страница 2)

— Ой, Анюта, я так вами восхищаюсь, так восхищаюсь. Вы столько всего знаете! Такая молодая, такая красивая и такая хозяйственная. Можно я вам чай налью? Вы какой любите? Здесь такой выбор большой.

Не обращая внимания на слабые протесты Анюты и не слушая ответ насчёт её предпочтений, уже насыпала в чайничек заварку. У Анюты аж глаз задёргался. Ну кто так чай заваривает? Чайничек не прогрет, температура воды не выставлена. И какой чай она собралась заваривать? У каждого чая свой режим заварки. Ну что за девушка. Ладно уже. Неделю всего потерпеть. Надо стараться избегать её на кухне. Второй раз такое заваривание чая она не вынесет.

Наливает. Чашку тоже не прогрела. Что за странный вкус? Травы вроде.

— Элла, а что за чай? Не узнаю́ вкус и запах.

— Ой, это какой-то дорогу-у-ущий, — подмигивает заговорщицки, — Вениамин Константинович из-за границы привёз. Сказал, что все болезни лечит, сон улучшает и успокаивает. А у вас такая нервная работа с нами, такая нервная. Вы пейте, пейте. Вот ещё печенье.

Да. Этот ужасный вкус лучше заесть печеньем. Еле-еле выпила полчашки. Поблагодарила и вежливо спровадила, сказав, что надо ещё проверить список дел.

Через час продолжили. Этот чай успокоительный сделал Анюту вялой, и она решила, что больше не позволит поить себя всякой лекарственной чепухой, даже и «дорогущей».

После этого чаепития Анюта еле собрала себя в кулак и доработала остаток времени. Попрощавшись в конце дня со всеми, с наслаждением села за руль, предвкушая спокойный вечер дома. Надо только в супермаркет заглянуть, продуктов немного докупить. Или не надо... Усталость накатывала всё сильнее, отбивая желание делать вообще хоть что-то. Хотелось одного: домой и в постель. Плевать на душ, плевать на ужин. Плевать на всё. Спать.

Открыв дверь, быстро скинула туфли и жакет. Зашла в гостиную и решила, что просто посидит на диване немного. Всё остальное потом. Глаза закрылись сами собой. Сознание померкло моментально, словно кто-то щёлкнул выключателем.

Проснулась резко. Всё тело ломило и открывать глаза, а тем более вставать, вот вообще не хотелось. Что это за голос противный такой и почему вообще кто-то орёт, судя по всему, ещё до рассвета у неё над головой? Пришлось открыть глаза, чтобы убедиться, что это не сон. Сон. Узкая кровать в какой-то каморке. Тётка с керосиновой или какой-то ещё лампой. Что за кошмар ей снится после этой дорогущей лекарственной травы. Надо спросить у Вениамина Константиновича, что за состав там такой.

Кто-то дёргает её за руку, трясёт за плечо, срывает тоненькое одеяло. Что за чёрт?

Анюта вскочила и сказать, что она обалдела, значит, ничего не сказать. Перед ней стояла толстуха в пышном платье с таким выражением лица... Нет, какое там лицо. Раскалённая сковорода, а не лицо. Плюнь — зашипит. Так вот, с таким выражением сковороды, что прямо сразу, ну вот сразу, вспомнились все мачехи мира. Эта была бы всем мачехам мачеха. Что она орёт?!

— Да сколько раз повторять тебе, бестолковая! — рот некрасиво перекосился от злости, и на губах появлялись пузырьки слюны, — Сколько раз? Ты должна вставать раньше нас! Раньше! Печь затопить, завтрак приготовить, мне и своим сёстрам наряды погладить. Сейчас я тебя проучу, негодная!

Руку, занесённую над её головой, Анюта перехватила легко. Уверенным движением, отработанным с тренером, вывернула и заломила, вызвав такую какофонию воплей, что в дверь попыталось сунуться ещё одно пышное платье. Да вот только места в этой каморке и для одного было мало. Рявкнув и заставив эту сирену пароходную замолчать, Анюта отдала приказ выметаться в коридор. Отпустила толстый окорок, который играл роль руки, и тётка побила все рекорды по бегу среди пивных бочонков в платьях с оборками.

Глава 3. Неужели Золушка?

Анюта присела на соломенный тюфяк. Да, да! Именно соломенный тюфяк. О постельном белье речи вообще не было. Села, в общем, на тюфяк и задумалась. Чай, сон, и вот она здесь. Попаданка. Что-что, а книги такого рода она любила. Читала с превеликим удовольствием. Теперь, похоже, книга стала явью. Ну или не книга, а просто попаданство стало явью. Надо разложить всё по полочкам. Что она имеет. Как там эта тётка сказала? Платья мне и сёстрам. Ну да. Золушка. Если ещё и батюшка окажется королевским лесничим, так точно оно. Значит, будет и принц, и туфелька, и всякие пятки отрезанные.

С другой стороны, мало ли историй типа этой самой Золушки. Что случилось с настоящей хозяйкой этого тела. Кстати! Зеркало! Где взять зеркало! Анюта посмотрела на свои руки. Они были не её. Форма другая. Порадовало, что пальцы тонкие, длинные. Руки красивой формы, хоть и загрубели. Но это легко исправить. Она приподняла подол той линялой, заштопанной тряпки, которая служила ей юбкой.

Ух ты. Ноги красивее, чем у неё были. Хотя она считалась очень даже ничего. Интересно, а сколько ей лет, и на лицо бы глянуть. В этой каморке зеркала точно не будет. Надо выйти и поискать в доме. Правда, прежде, чем выйти, надо бы взять что-нибудь в качестве оружия. А то здесь физическое насилие — прямо норма.

Анюта огляделась. Ничего. Открыла дверку кривой рухляди, которая должна выполнять роль гардероба. Ожидаемо. Там висела ещё одна такая же сиротская юбка и застиранная кофтёнка. Кстати. Размер-то у кофтёнки эсочка. На самом дне стоял деревянный ящичек с крышкой. Она открыла. Там лежала разбитая чашка из тонкого фарфора, цветастенький камешек, какие дети на море собирают, сухая веточка. Нет, сухой цветочек. Ландыш. Да ну. Это не может быть сказка «Двенадцать Месяцев». Там у мачехи была одна дочка. Как пальцы закоченели. Почему так холодно?

Вдруг взгляд упал на ремень. Солидный такой ремень из грубой кожи, который обнаружился за ящичком. Не слишком широкий, из грубой и толстой кожи. Это очень даже хорошо. Кстати, пряжки на нём нет. Это даже лучше. Обмотала конец вокруг ладони и вышла в коридор. Оказалось, что не в коридор, а под лестницу. Её каморка была прямо как у Гарри Поттера. Под лестницей. Вот же занесло. Анюта покачала головой. Где-то вдали раздавался шум. Женский визг и какой-то глухой рокот.

Навстречу ей уже спешила пожилая женщина в чепце, размахивая руками.

— Ох, деточка, что же ты наделала? Там госпожа в истерике бьётся. Требует от господина, чтобы он тебя окончательно в монастырь определил. Мол, ты никого видеть не хочешь и только монастырём и бредишь. Господин-то сопротивляется. Да только против этих кикимор как выстоять? В три горла орут. А господин-то наш, ты сама знаешь, долго не выдерживает. Чуть побудет и снова в лесной домик от них сбежит.

— Сейчас я помогу ему, — ухмыльнулась Анюта, и старая служанка, или кто там она была, открыла от удивления рот, — Что это с тобой, деточка? У тебя никак голос прорезался? А как всыпят тебе? Господин только за ворота, мачеха сразу за тебя возьмётся. Да ладно, если на конюшню пошлют. Там-то не наказание, а видимость одну сделают. Но госпожа-то любит сама тебя отходить.

— Ну это мы сейчас посмотрим, кто кому всыпет, — Анюта взяла второй рукой конец ремня и потянула его, словно проверяя на прочность, — Так где они там собрались?

Растерянная женщина махнула рукой, указывая на нужную дверь. Да Анюта и сама уже поняла, куда ей надо. Она подошла и решительно распахнула сразу обе створки. Сделала шаг внутрь и стала, уперев руки в бока. Ремень так и был у неё обмотан вокруг ладони, свисая свободным концом почти до колена. Увидев это, толстуха замолчала, будто ей в рот кляп воткнули. Анюта же рассматривала всех пристальным взглядом, слегка нахмурив брови. В комнате повисла гнетущая тишина.

Картина выглядела так. На диване сидела та самая мачеха, занимая диван почти целиком. Ещё две пышки, но уже не таких размеров, втиснулись в два кресла. А перед ними, как провинившийся школьник, стоял этакий широкоплечий здоровяк с обветренным лицом и чёрными с проседью кудрями. Он один из всех, увидев Анюту, явно обрадовался, заулыбался, и в его тёмно-синих глазах засветилась нежность. Папенька у меня был хорош собой, что и говорить.

— Дочка, ты это... Пришла, значит. Я думал, снова не захочешь выходить из своей каморки.

— Пришла папенька, пришла, — Анюта сразу считала всю картину, — Пришла. Как раз хочу спросить, почему я под лестницей живу?

— Так это. Матушка твоя сказала, что ты сама так захотела. Мол, к постригу готовишься.

— Я передумала, батюшка, — тихо, но таким тоном произнесла девушка, — что мачеха даже попыталась отодвинуться, — Я хочу обратно в свою комнату.

— Но матушка говорила, что её отдадут мне! — одна из пышек подала голос, — только вот батюшка всё тянул с разрешением.

Анюта с благодарностью посмотрела на отца. Всё-таки он сопротивляется. И видно уже давно. Потому что, судя по всему, в этой каморке бедная девчонка жила уже несколько месяцев.

— Конечно, дочка! Раз передумала, так переезжай обратно! Я и то в толк не могу взять, с чего ты в монастырь удумала? И платья тебе бы поменять надо. Зачем ты так уж себя ограничиваешь? Вот твоя матушка говорит, что тебе она сколько раз предлагала новый гардероб заказать, а ты всё отказываешься.

— Теперь не откажусь, батюшка. А где деньги на этот гардероб?

— Так лежат у меня. Я их так и держу отдельно. Каждый раз как Розе с Лилией выделяю, так и тебе обязательно. Там уже несколько кошелей накопилось.