Джулия Куинн – Герцог и я (страница 43)

– Меня начнут обходить стороной, а потом отошлют куда-нибудь в медвежий угол, на самую окраину страны.

– Леди Бриджертон никогда так не поступит!

– Но я ведь никогда не смогу выйти замуж, это вы знаете. – Она снова приблизилась к нему настолько, что ощутила исходившее от него тепло. – На мне поставят крест. У меня не будет ни мужа, ни детей…

– Ради всех святых, хватит! – вскричал он.

Энтони, Бенедикт и Колин повернулись на его крик и хотели приблизиться, но Дафна жестом остановила их.

– Почему вы отказываетесь жениться на мне, Саймон? – тихо спросила она. – Я знаю, вы меня любите… В чем же дело?

Он провел рукой по лицу и сморщился от боли. Черт, дело не только в синяках – ломит виски. У него никогда раньше, насколько он помнит, не бывало головных болей…

Дафна… Зачем она подошла ближе? Зачем прикоснулась к его плечу, щеке?.. Он же ослаб… У него болит голова… Совсем нет сил сопротивляться…

– Саймон, спасите меня, – прошептала Дафна.

И он сдался.

Глава 12

Есть ли в наше время что-нибудь более романтическое и глупое, чем дуэль?

Слуха вашего автора достигло, что на этой неделе она (дуэль) чуть не произошла в одном из отдаленных уголков Риджентс-парка. Поскольку поединки запрещены, ваш автор не станет называть имен участников, но, да будет вам известно, не перестает осуждать этот варварский способ разрешения споров и обид.

К великому счастью, в те минуты, когда этот выпуск «Хроники» станет достоянием благосклонных читателей, два идиота-дуэлянта (автор поостерегся бы называть их джентльменами, ибо этот ранг предполагает наличие в головах хотя бы капли разума, который как раз отсутствовал в то раннее утро у обоих неназванных) положат свои пистолеты на место.

Что же помешало им претворить в жизнь свое дьявольское намерение? Рискну предположить, что некий добрый ангел одарил их с небес мудрой улыбкой, которая развеяла в дым безрассудство и злобу.

Если предположение вашего автора правдоподобно, ему остается молить Господа, чтобы чаще велел своим добрым вестникам заглядывать в наши гостиные и залы. Это значительно способствовало бы мирному общению людей и вообще смягчению нравов на нашей грешной планете.

Саймон убрал ладонь с глаза и, посмотрев в лицо Дафне, прошептал:

– Я женюсь на вас, но вам надо знать…

Договорить ему не удалось, и фраза осталась неоконченной, ибо ее прервал радостный вопль Дафны, сопровожденный сильным толчком в плечо герцога.

– О, Саймон! Вы не пожалеете! – со слезами радости на глазах воскликнула она. – Я сделаю вас счастливым, Саймон! обещаю, очень счастливым… Вы никогда не пожалеете…

– Подождите, – сказал он, слегка отстраняя ее. Ему было трудно наблюдать столь искреннее проявление восторга. – Сначала послушайте.

Она продолжила улыбаться, но в глазах промелькнуло беспокойство.

– Послушайте, – произнес он, – и тогда решайте, нужно ли выходить за меня замуж.

Дафна слегка прикусила нижнюю губу и кивнула.

Саймон сделал глубокий вдох. Как сказать ей то, что собирается и должен сказать? И что говорить? Всю правду или только часть? Но ведь необходимо, чтобы она поняла… Если уж собирается стать его женой… Если намерена, как заявляет, сделать его жизнь – их жизнь – счастливой…

Он судорожно сглотнул.

А он сам? Чем может ответить ей? Хотя бы честным признанием о себе. О своих намерениях и планах в жизни… Если будет жить… Он должен дать ей последнюю возможность отказаться от брака, с помощью которого она хочет спасти его.

– Дафна… – произнес он, и, как всегда, звук ее имени расслабил мышцы рта, овеял мгновенным теплом захолодевшую душу. – Дафна, если вы станете моей женой…

Она вновь приблизилась к нему почти вплотную и тихо спросила:

– Что с вами? Что вас так угнетает?

– Я не… не могу иметь детей.

Вот. Он сказал. Почти что правду.

Ее губы раскрылись. Не от ужаса, даже не от удивления. Казалось, она вообще не слышала или не поняла его слов.

Эти слова, он понимал, были жестокими, очень жестокими, но он не мог поступить иначе. Нужно, чтобы она знала.

– Если вы станете моей женой, – повторил он, – у вас не будет детей. Вы никогда не прижмете к груди ребенка, зачатого в любви, понимая, что он ваш, только ваш.

– С чего вы это взяли? – громко спросила она.

– Знаю.

– Но ведь…

Он не дал ей договорить и жестко повторил:

– Вы должны знать, что я не могу иметь детей.

– Теперь знаю, – слегка дрожащими губами проговорила она.

Саймон привык, что обычно она высказывается быстро и без обиняков, но сейчас у него создалось впечатление, что она о чем-то умалчивает. Видно, что она огорчена… даже больше – пребывает в отчаянии. Однако ее лицо оставалось холодным и неподвижным. И еще одно он видел и понимал: Дафна не знает, как отнестись к его словам, что ответить.

Саймон настолько был погружен в свои мысли, что не сразу заметил, как справа от него оказался Энтони и спросил не то с участием, не то с насмешкой:

– Какие-то затруднения?..

Дафна ответила первой и весьма запальчиво:

– Никаких! Хочу вам сообщить…

Братья уставились на нее.

– Хочу сообщить, – голос ее обретал звонкость, – что дуэль отменяется. Его светлость и я решили пожениться.

– Замечательно, – сухо отозвался Энтони и вернулся к братьям.

Саймон испытал довольно странное ощущение, словно долгое время сдерживал дыхание, а вот теперь чистый свежий воздух внезапно заполнил легкие. Его охватило очень приятное чувство чего-то свершившегося – не слишком еще понятное, но тем не менее радостное, – и поскольку никогда в жизни он не испытывал ничего подобного, то не знал, что делать с этим чувством и как себя вести.

Он посмотрел на Дафну и спросил:

– Вы уверены, что хотите этого?

– Да, – ровным голосом ответила она. – Вы заслуживаете доверия.

С этими словами она направилась к своей лошади.

Саймон же не сдвинулся с места, пребывая в полном недоумении: что же сейчас произошло – он взмыл в небеса или погрузился во мрак преисподней?

Остаток дня Дафна провела в кругу семьи. Все были шокированы известием о помолвке. Все, кроме старших братьев, которые уже пережили первое потрясение и уже начали размышлять и предполагать, что предстоящий брак сулит их сестре. Они не скрывали своих сомнений и опасений. Дафна не осуждала их, поскольку сама пребывала в сомнении.

Все члены семейства, даже самые младшие, находились в этот день в состоянии крайнего волнения и беспокойства.

Было решено не затягивать со свадьбой, тем более что благодаря светским доброхотам до леди Бриджертон дошли слухи, что несколько человек видели, как ее дочь целовалась с герцогом Гастингсом в саду у леди Троубридж. После чего леди Бриджертон сразу же отправила архиепископу Кентерберийскому просьбу о незамедлительной выдаче разрешения на брак без церковного оглашения, а сама погрузилась в заботы о свадебном торжестве, которое, как она решила, будет хотя и не слишком многолюдным и пышным, но уж никак не скромным.

Элоиза, Франческа и Гиацинта, младшие сестры Дафны, забрасывали мать десятками вопросов о том, какие будут наряды у них как у подружек невесты и как Саймон делал предложение сестре – опускался ли он при этом на одно колено или на оба?.. Какое платье наденет Дафна?.. И когда Саймон преподнесет ей обручальное кольцо?

Дафна облегчила участь матери, отвечая на большую часть этих вопросов – сначала подробно, а к концу дня в основном односложно. И только когда она в ответ на вопрос: какого цвета розы составят ее букет? – сказала: «Три», – девочки поняли, что пора оставить сестру в покое, чем она и воспользовалась, чтобы еще раз обдумать ситуацию.

И пришла к выводу, что, во-первых, спасла человеку жизнь, а во-вторых, вырвала согласие на брак у того, кого любит.

И обрекла себя на жизнь без детей…

Все это за один день. Вернее, за одно утро.

Девушка рассмеялась, но в смехе этом прозвучало отчаяние. Она трезво оценивала события сегодняшнего дня, но не могла предугать, что будет завтра. Или послезавтра.

А еще она попыталась вспомнить, что почувствовала в тот момент, когда, повернувшись к Энтони, проговорила: «Дуэль отменяется». Словами объяснить этого она не могла даже самой себе. В голове у нее вместо внятных мыслей будто мелькали разноцветные лучи: красные, желтые, синие. И когда они сталкивались – из желтых и красных получались оранжевые, а из синих и желтых – зеленые. Но что они означали, все эти цвета? И означали ли что-нибудь?