Джулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 4)

На прощальном собрании преподавателей ее коллеги произнесли хвалебные речи, послушав которые Альма сама себе показалась вымышленным персонажем. Гениальная, общительная, горячо любимая? Правда? Разве они не помнили нелестные отзывы недовольных студентов и их родителей, которые возражали против того, чтобы «мексиканка» (доминиканка, неужели они не могли хотя бы разобраться в своих предрассудках?) преподавала английский их сыну – сыну, схлопотавшему тройку по предмету Альмы, что, несомненно, и было той самой искрой, которая разожгла родительский огонь. После собрания Альма заглянула к себе в кабинет, чтобы забрать оставшиеся папки и увесистые тома «Нортоновской антологии», и увидела, что один из университетских уборщиков соскребает с двери ее имя. Она невольно рассмеялась. Sic transit gloria mundi[11].

– Что-что? – переспросил он.

В этом завершении была какая-то правильность, хотя и вызывающая тревогу. Альме труднее было смириться с тем, что старение происходит и в творческой жизни. Возможно, не для Йейтса[12], продлевавшего молодость с помощью обезьяньих желез. А также не для Милоша[13] и Куница[14] (любопытно, что все они были мужчинами, по крайней мере те, кого Альма могла назвать), которые творили до глубокой старости. Критики любят писать о позднем стиле, что обычно является эвфемизмом, означающим судорожное цепляние за то, что прошло. Возможно, сияние славы, к которой теперь примешивалась ностальгия, поддержало бы фанатский огонь, но Альма не нуждалась ни в чьем снисхождении и жалости. Пришло время перестать корить себя за то, что она не в состоянии ничего закончить. Она пыталась сохранить литературную версию привлекательной внешности с помощью пластических операций, выполняемых умелыми агентами и редакторами, которые омолаживают одрябшее творчество, но каждый работник знает, что в конце рабочего дня нужно отложить свои инструменты. Даже этот грандиозный нарцисс Просперо[15].

Но что он сделал, когда отрекся от своей грубой магии? Каким стал мир без его башен в шапках облаков? Как справлялся Йейтс, застрявший на барахолке собственного сердца? Возможно, тогда-то он и подписался на лечение обезьяньими железами.

Казалось, подруга-писательница передала Альме еще одну эстафету, на этот раз эстафету разочарования. Возможно, мами была права: «предательства» Альмы – то, что она присвоила истории о своей familia[16] и родине, чтобы попотчевать ими публику из стран «первого мира», – ей еще аукнутся.

Тем не менее Альма не собиралась отказываться от своего ремесла – оно держало ее на плаву все эти годы. Когда-то она откликнулась на это призвание, пусть и не совсем с открытыми глазами: кто бы на что-либо решился, если бы знал, что его ждет впереди? СМИ, как выражались ее студенты: определенно слишком много информации. Она полностью отдалась тому, что любила, с уверенностью, позаимствованной у наставников и муз, таких как ее подруга-писательница, редакторы и агенты, которые говорили ей, что у нее талант складывать слова. Мать Альмы называла это «язык без костей». Теперь пришло время заткнуться.

Проблема заключалась в том, что писательский импульс все еще бился у нее внутри. И, если она не реализует его, умертвит ли он ее так же, как умертвил ее подругу? Не то чтобы у нее был выбор. Но одно решение она могла принять сама: после десятилетий, потраченных на придание ладной формы судьбам персонажей, Альма хотела удовлетворительным образом завершить историю своей собственной писательской жизни.

Она стала подумывать о возвращении на остров. После стольких лет она все еще считала его домом. В молодости Альма и ее сестры часто говорили о «дорогой Доминикане» как о своего рода стоп-кране, вроде тех, которые они видели в метро, будучи новоиспеченными иммигрантками в Нуэва-Йорке. Если все остальное – их браки, карьеры, медикаментозное спокойствие – потерпит крах, они всегда могут вернуться. Возможно, пришло время катапультироваться. Закончив там же, где начинала, она придаст своей жизни приятную симметрию.

Много лет назад, когда ей было чуть за двадцать, она написала стихотворение (черновик хранился в одной из ее многочисленных коробок с незавершенными работами), которое заканчивалось строкой: «Только пустая рука может держать». С тех пор она жила по принципу «хватай все, что видишь», принимая блеск за золото, хотя, само собой, понимала, что к чему. Теперь же Альма собиралась последовать собственному совету. Она откажется от писательства и простоит с пустыми руками так долго, как только сможет, пропуская страхи и волнения сквозь себя, что не так-то легко для нее, чье ремесло настолько укоренилось, что, не занимаясь им, она чувствовала, будто уже исчезла.

Альма наняла бывшую студентку, чтобы та помогла ей рассортировать бессчетные коробки с черновиками. Софи взглянула на те, что были помечены надписью «Бьенвенида».

– Это означает «добро пожаловать», верно? Я изучаю испанский, – добавила она, словно делала Альме комплимент.

– ¡Qué bueno![17] – ответила Альма. – И да, именно это означает слово bienvenida. – Но в данном случае Бьенвенида – имя главной героини в романе, над которым она работала много лет, чей образ основан на исторической личности, одной из жен безжалостного диктатора Доминиканской Республики, родины Альмы. – Слышала когда-нибудь о Трухильо?

– Кажется, нет.

Большинству североамериканцев ее маленькая половина острова не была известна ничем, кроме потрясающих пляжей и экспортируемых бейсболистов. К тому же Южная Америка изобиловала диктатурами. Диктаторы так похожи друг на друга. Но Трухильо, он же Эль Хефе, был одним из самых жестоких. Тридцать один год у власти.

– Это дольше, чем я живу, – отметила Софи. Для молодежи таково мерило всех вещей. – Значит, это правдивая история и вы ее не выдумали?

Этот вопрос часто задавали читатели. Альма устала объяснять, что романист не должен подчиняться тирании того, что произошло на самом деле. Сама она не всегда могла отделить так называемые нити реальной жизни от чистого вымысла. Собственная жизнь Альмы и отдельные ее части случились так давно, что она задавалась вопросом, не выдумала ли она их. Жизнь ее отца, описанная в его письмах как жизнь Бабинчи, полная чудесных спасений от тайной полиции, иногда казалась более причудливой, чем мир его детских фантазий. «Давай отправимся на Альфу Календа», – говорил он, прежде чем начать рассказ. Место, которое существовало только в его голове, а теперь и в ее, где оно зашло в тупик.

– Какая разница? – ответила Альма вопросом на вопрос. – Истории не подчиняются логике бинарных оппозиций, – продолжила она, не в силах удержаться. Сказывались более четырех десятилетий, проведенных в аудиториях в качестве той, кто должен все знать. Так легко поучать и так трудно оживить персонажа, добиться, чтобы слово стало плотью. Видели бы читатели, как она пишет в свой обычный день, постоянно сталкиваясь с мелкими неудачами из-за неспособности как следует отточить предложение, подобрать персонажу имя или тон голоса.

Глаза Софи начали стекленеть.

– В любом случае, ответ на твой вопрос – и да, и нет.

Бьенвенида Альмы была списана с настоящей Бьенвениды, за исключением того, что Альма предоставила от себя все мысли, чувства и детали, которых не оставила после себя историческая личность.

– Значит, «Бьенвенида» – это название? – поинтересовалась Софи. – Я могу заказать роман на «Амазоне»?

– Его нельзя заказать. Я его так и не закончила, – категоричным тоном ответила Альма. – Он не получался. Иногда нужно быть готовым отступиться.

Как будто это так просто. Как будто она до сих пор не носила с собой повсюду эту призрачную книгу.

Софи обвела взглядом полки:

– Так значит, во всех этих коробках рукописи, которые вы так и не закончили?

– В общем-то, да. – Альма указывала то на одну коробку, то на другую, вкратце пересказывая содержание историй, которые она забросила. – Вот эта должна была быть о палаче времен диктатуры, о которой я упоминала, мистере Торресе. Когда мы знакомимся с ним, он уже слепой старик и доживает свой век в Лоренсе, штат Массачусетс. Юная американка доминиканского происхождения вызывается читать ему вслух. Девушка понятия не имеет, что этот старик когда-то был агентом Службы военной разведки, убившим ее собственного дедушку, которого она никогда не знала. Другая была о фермерше из Висконсина, которая утверждала, что ей являлась Дева Мария. В коробке рядом с ней лежит начало романа о резне на Гаити в 1937 году, ты когда-нибудь слышала о ней?

Софи не слышала.

– Что же произошло?

– Трухильо приказал убить всех гаитян, живших на доминиканской стороне границы. Многие из них даже не знали, что находятся на территории другого государства. Граница между двумя странами много раз менялась, линию перерисовывали на картах. Некоторые совестливые доминиканцы прятали гаитянские семьи. Но большинство слишком боялись. Пожалуй, я тоже их бросила, – признала Альма.

– Ну, если бы вы о них написали, это бы их не спасло, – резонно отметила Софи.

И все же Альма винила себя за эти неудавшиеся истории. Возможно, она недостаточно их любила. Или, что пугало ее еще больше, ей просто не хватало таланта и размаха. Но они не отпускали ее, особенно две последние попытки – истории о папи и Бьенвениде, в которые она вложила столько времени, столько черновиков, столько папок с заметками. На чтениях Альма рассказывала о бывшей жене диктатора, зачитывала короткие отрывки из диалогов и описания того, как Бьенвенида росла девушкой из высшего общества в приграничном городке.