Джулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 3)

Когда она умирала, четыре ее дочери по очереди баюкали ее, как своего ребенка.

Папи был безутешен. Каждый день он спрашивал: «¿Y Mami?»[4] – и каждый день получал новый удар, услышав, что она умерла. Сестры гадали, впал ли он тоже в маразм или это его обычная отрешенность. Он был отстраненным много лет, в этом не было ничего нового. Но после смерти жены папи, казалось, погрузился в еще более глубокое молчание. Он вообще перестал разговаривать, за исключением редких выплесков, во время которых его невозможно было остановить, как будто у него было только два режима, «Вкл.» и «Выкл.». В такие моменты он декламировал длинные отрывки из Данте, Рубена Дарио, Сервантеса и рассказывал одни и те же случаи из своей жизни одними и теми же словами, будто законсервированные. Все они были безопасно отредактированными, и Альма не могла пробиться через эту защиту.

После смерти мами Ампаро вызвалась остаться и ухаживать за папи. Однако она никогда не отличалась склонностью к экономии. Ампаро не была сторонницей ведения бюджета, которое приравнивала к скаредности, и вместо этого тратила сбережения родителей. Подцепляла мужчин, покупала им роскошные подарки, дорогие одеколоны и одежду, мотоцикл, стиральную машину для матери одного мужчины. Велась на каждую душещипательную историю: моя сестра умирает от рака, моему брату нужен протез, у его детей нет книжек и тетрадок. У нее было золотое сердце, но золото, которое она раздавала направо и налево, принадлежало не ей.

«Что же нам делать с Ампаро?» – перепевали младшие сестры мелодию из «Звуков музыки». Какое неподходящее имя – Ампаро значит «защита». Серьезно? ¡Por favor![5]

Ампаро пришла в ярость из-за того, что сестры не оценили ее самопожертвования, когда она посвятила свою жизнь уходу за отцом. «Думаете, вы справитесь лучше? Валяйте!» Она улетела на Кубу со своим новым парнем. На Кубу?! С каким еще новым парнем? Ампаро держала рот на замке. Иногда она бывала такой же уклончивой, как папи.

Теперь забота о папи легла на плечи трех младших сестер, которые жили в Штатах. Следовательно, самым практичным решением было перевезти отца к одной из них или в близлежащее учреждение. Да, они пообещали обоим родителям, что никогда не привезут их обратно и не поместят в дом престарелых, но что бы от этого изменилось? Половину времени папи даже не понимал, где находится. Что плохого в безобидном притворстве? «Мы отправляемся на Альфу Календа», – говорили они ему, собирая вещи, выставляя дом на продажу и садясь на рейс авиакомпании Jet Blue до аэропорта Кеннеди. Казалось, он успокаивался при одном только упоминании этого воображаемого места, которое в детстве придумал со своей матерью. Дочери прозвали Альфу Календа его личным Шангри-ла-ла-лендом.

Будучи второй по старшинству, следующей в очереди на звание «почетного сына», заботу о папи взяла на себя Альма. Хотя сестры и осуждали патриархат в Доминиканской Республике, их умами все же владела идея первородства и наследования. Альма твердо намеревалась оставить папи у себя, но этот план вскоре оказался несостоятельным. Ее маленький коттедж с узкими дверными проемами и крутыми лестницами не подходил для людей с ограниченной подвижностью. Ее отец не был крупным мужчиной, но весил вдвое больше нее и к тому же был мертвым грузом. Альма ни за что не смогла бы управляться с ним в одиночку. В сельской местности, где она жила, круглосуточный уход стоил дорого, и его было трудно найти. «Сансет-мэнор» находился менее чем в пяти минутах езды. Там было полно пожилых вермонтцев, в основном женщин, которые не знали, что и думать об этом загорелом иностранце, индейце из табачной лавки[6], оказавшемся среди них. Доктор Мануэль Круз стал любимцем сиделок: он выглядел необычно, всегда в панаме, галантно целовал им руки и делал комплименты. Женщины наслаждались его обходительностью и баловали его двойными порциями десерта. Уровень сахара в его крови зашкаливал.

– Тебе здесь нравится, да, папи? – то и дело спрашивала Альма, пытаясь унять чувство вины.

Тот хмуро смотрел на нее. Понял ли он, что дочери его обманули? Может, он просто пытался сообразить, кто она. Ампаро? Консуэло? Пьедад? Он всегда так делал, когда они были детьми: перебирал их имена, пока не останавливался на нужной дочери. Это их обижало. Теперь он добавлял к списку новые имена. Мами? (Имел ли он в виду их мать или свою?) Белен? (Сестра, на которую Альма якобы была похожа.) Татика?

– Папи, кто такая Татика?

Папи качал головой, но его глаза блестели от воспоминаний.

– Ну же, Бабинчи, – уговаривала Альма, называя его детским прозвищем. – Ты ведь знаешь, что можешь рассказать мне что угодно? – Она нежно гладила его ладонь.

Папи в ответ похлопывал ее по руке – было ли это лаской или он пытался подавить ее вопросы? Такие моменты просветления были редкостью. Альма не сдавалась. «Bendición»[7], – приветствовала она его по старинке, как он их научил. Она говорила об Альфе Календа так, словно сама там бывала. Эти трюки почти всегда его будоражили. «Татика», – несколько раз попытала удачу она: это имя, казалось, тоже приводило его в волнение.

– Кто-нибудь из вас знает, кто такая Татика? – спросила Альма у своих сестер. – Папи постоянно о ней упоминает.

– Наверное, кто-то с Альфы Календа, – предположила Пьедад. Под Альфой Календа сестры подразумевали всю биографию своего отца, которая не интересовала особо никого из них, кроме Альмы.

– К черту Альфу Календа. У папи, наверное, был роман на стороне. – Воображение Консуэло, распаленное телесериалами, частенько заводило ее слишком далеко.

Ампаро, вернувшаяся в Штаты после того, как парень бросил ее на Кубе, вскипела. Значит, теперь, когда отец неспособен себя защитить, они намерены очернять его домыслами? И, к их сведению, Татика – это прозвище Девы Марии Альтаграсии, покровительницы Доминиканы. Это имя очень распространенное. В честь нее называют каждую тринадцатую доминиканскую девушку. В кампо[8] Альтаграсия – первое или второе имя более восьмидесяти процентов женщин определенного поколения. Папи всего лишь взывал к Деве Марии.

– Ну да, как же! – фыркнула Консуэло.

Среди их родственниц была только одна Альтаграсия (вот тебе и статистика Ампаро) – их бабушка по материнской линии, которую папи недолюбливал. Та отвечала ему взаимностью. Абуэла[9] Амелия Альтаграсия никогда не одобряла ничтожество, до брака с которым снизошла ее красивая, своевольная дочь. Папи ни за что не стал бы взывать к своей злосчастной suegra[10]. К тому же абуэла никогда не позволяла называть себя Татикой. Она настаивала на полных регалиях своего имени. Донья Амелия Альтаграсия. «Это означает "высшая благодать"», – хвасталась она интересующимся американцам, как будто это имя было титулом, пожалованным королевской властью, каковой не было на острове.

Итак, кто же была эта Татика?

Мами, вероятно, не знала, иначе сказала бы. От ее мозга к языку вел прямой канал связи. Но если мами была открытой книгой, то папи даже не было в библиотеке. Он держался замкнуто, особенно после того, как они приехали в эту страну. Если он что-то и рассказывал, то всегда обиняками, посредством истории Бабинчи, который вырос при двух «диктаторах» (своем суровом отце и жестоком правителе Рафаэле Трухильо по прозвищу Эль Хефе), присоединился к революционному движению, в молодости сбежал в Нуэва-Йорк, а затем в Канаду, где ему пришлось заново три года отучиться на врача, продавая свою кровь, чтобы заплатить за обучение…

– Так Бабинчи – это ты, папи? – постоянно спрашивала Альма. – Все это на самом деле случилось с тобой?

Отец одаривал ее лукавой улыбкой. Мануэль Круз, он же Бабинчи, отмалчивался.

Он умер во сне, забрав свои истории с собой.

После смерти папи Альма потерянно бралась то за один литературный проект, то за другой, бросая каждый из них, когда ее начинала тянуть за рукав очередная история. Впереди у нее оставалось недостаточно лет, чтобы рассказать все истории, которые она хотела рассказать.

Однажды ночью ей явилась во сне подруга-писательница, похудевшая, почти прозрачная. Ее голос был тихим, как шепот, прикосновение – легким, как дуновение ветерка. «Мне следовало быть умнее, – сказала она. – Некоторые истории не желают быть рассказанными. Отпусти их».

«Но я не могу», – всхлипнула Альма. Сила воли никогда не помогала ей справиться с навязчивыми идеями.

«Тогда сожги их, похорони, да что угодно».

Альма проснулась в своем маленьком домике в Вермонте, полная решимости отпустить прошлое, включая чувство вины и стыда из-за своей подруги. Пришло время привести в порядок дела, разложить по коробкам все старые черновики и папки. Скатертью дорожка – эта идиома была понятна ей нутром. Скоро она вступит на территорию старости – ладно, не в саму старость, но в ее преддверие, что бы там ни писали в журналах о том, будто семьдесят – это новые пятьдесят.

Она уведомила кафедру, что по окончании весеннего семестра уйдет на пенсию. После четырех с лишним десятилетий, проведенных в аудитории, там было слишком много дежавю. Разве я не говорила всего этого раньше? Разве двадцать лет назад я не учила вас, где ставить эту запятую? Старые методики, шутки, байки, вдохновляющие цитаты наскучили если не ее студентам, то ей самой.