Джулио Боккалетти – Вода. Биография, рассказанная человечеством (страница 44)
Изменение экономической и финансовой аргументации в пользу водной инфраструктуры стало непосредственным ответом на изменившийся политический ландшафт. Двадцатое столетие началось с агонии глубоких социально-экономических преобразований. Демографическое давление, переход к электрификации и возрастающая роль государственного сектора – все это ознаменовало появление пути национального развития, определяемого водой. Если бы эти тенденции продолжали появляться в контексте мирового порядка XIX века, результат мог бы быть совсем другим. Увы, этому было не суждено случиться. Всего за несколько лет мировая структура держав и государств стала жертвой первого в истории человечества конфликта промышленных масштабов.
Глава 14. Кризис и недовольство
Война смела осторожный оптимизм первого десятилетия XX века вместе с его прогрессивной политикой. Многие считали, что она продлится недолго. В печально известной редакторской статье 1914 года Герберт Уэллс подчеркивал, что «поражение Германии может открыть путь к разоружению и миру на всей Земле». По его словам, это была «война, которая положит конец войне» (спустя три года эту фразу прославит Вудро Вильсон). Они ошибались. Мир, возникший после войны, был не просто экономически преобразован. Он перевернулся политически. Освоение водных ресурсов, которое отныне относилось к главным инструментам государственной политики, последовало за миром по этому новому пути.
Первая мировая была кровавой. Разрушение Европы велось вдоль рек и за их счет. Когда немецкое наступление против французских и британских сил неожиданно усилило напряжение на Западном фронте, разрушив всякую надежду на быстрое разрешение, на реках происходили жесточайшие сражения войны. Река Марна – восточный приток Сены – остановила немецкое наступление на Париж с 6 по 10 сентября 1914 года. 19 октября 1914 года наступавшим немцам, стремившимся отрезать британцам доступ к портам Ла-Манша, удалось прорвать бельгийские оборонительные рубежи. Бельгийцы отступили к Изеру. Когда к 25 октября напор германских войск стал слишком силен, было принято решение устроить затопление. Ту же тактику применял на Маасе более двух столетий назад Вильгельм Оранский, отстаивая независимость Нидерландов. Бельгийцы открыли шлюзы на побережье в Ньивпорте, и вода затопила полосу в полтора километра в ширину и в пятнадцать километров в длину. Немцы отошли, и фронт по Изеру продержался до 1918 года.
Бои на реках продолжались всю войну. С июля по декабрь 1916 года поля Соммы – относительно небольшой реки на северо-востоке Франции – стали ареной одного из самых кровопролитных сражений в истории человечества: убили или ранили более миллиона солдат. Короткая альпийская речка Изонцо, протекающая через Словению в Юлийских Альпах, стала свидетельницей двенадцати сражений в 1915–1917 годах. Река Тальяменто между Венецией и Триестом играла роль ограничителя, когда в 1917 году итальянские войска отступали после катастрофической битвы при Капоретто (она же двенадцатая битва при Изонцо). В ноябре 1918 года река Пьяве стала последним местом сражений на итальянском фронте. Этот список можно продолжать.
Конфликт, словно эхо римской истории, выявил уязвимость общества перед хрупкой системой мировой торговли. В начале войны Германия импортировала треть продовольствия и большую часть удобрений. Немцы планировали использовать другие регионы, поставляющие необходимое, однако торговлю разрушила британская блокада. Немцы не рассчитывали ни на срыв поставок, ни на долгую войну. Ко второму году войны цены на продовольствие взлетели: нехватку ощущали и армия, и гражданское население. Появились жесткие ограничения, поскольку местная сельскохозяйственная система не могла восполнить разрыв, вызванный сворачиванием торговли.
Такой же хрупкой была зависимость Британии от товаров из ее владений. В 1914 году страна импортировала около 60 % всех продуктов питания и 80 % пшеницы. На первых стадиях войны, когда прекратились поставки из Европы, британское правительство стремилось найти товары в других местах, полагаясь на грузоподъемность торгового флота и способность Королевского военно-морского флота защитить торговые суда. Но когда германские подводные лодки начали нападать на коммерческие суда, линиям снабжения был нанесен серьезный вред – в 1917 году немцы топили каждое четвертое судно. Британия поняла, какой авантюрой был ее подход к обеспечению безопасности.
Такими же катастрофическими были и последствия войны. Победители чувствовали себя не особо хорошо. Чтобы финансировать свою армию, британскому правительству пришлось брать большие займы – и внутри страны, и за рубежом, особенно в Америке. К двадцатым годам выплата процентов составляла половину государственного бюджета, чего не было со времен Наполеоновских войн. Огромные займы, всплеск налогов, миллионы ветеранов, которым предстояло встроиться в общество, и заметное падение мировой торговли искалечили экономику. Рецессия 1920-х была самой глубокой из когда-либо пережитых Великобританией: безработица достигла двухзначных чисел и оставалась на этом уровне в течение десятилетия.
От всего этого выиграли Соединенные Штаты, но тоже не без потерь. Крах сельского хозяйства в Европе и немецкая блокада, изолировавшая российскую пшеницу, заставили Соединенные Штаты взять на себя производство продуктов питания для своих союзников. Это привело к расширению американского сельскохозяйственного сектора. Но для того чтобы обеспечить раздираемую войной Европу достаточным количеством зерна, Соединенным Штатам пришлось стимулировать производство, ограничивая внутреннее потребление. Для достижения этой цели власти поддерживали высокие цены для фермеров. Еда текла в Европу, деньги текли в Америку. Происходил масштабный перевод твердой валюты в американскую экономику. Бум неизбежно привлек новых фермеров, которые заселяли больше земель на западе, вспахивали их, выращивали пшеницу и брали для полива больше воды из-под земли. После войны и на протяжении большей части двадцатых годов в Соединенных Штатах была высокая занятость. Однако такой переход экономической мощи через Атлантику оказался прелюдией к катастрофе.
Многие фермеры, отправившиеся на запад, брали кредиты для своих хозяйств. Большинство новых поселенцев прибыли с востока страны или из Европы и понятия не имели, с какими условиями столкнутся – особенно на Великих равнинах. Многих соблазнили обещания изобилия воды – они верили, что «дождь идет за плугом»[78]. На самом деле любой, кто хотя бы немного разбирался в климате региона, знал бы, что количество осадков на Великих равнинах в лучшем случае ненадежно. Местный ландшафт слишком плоский, ирригационные каналы не могут доставлять воду из далеких рек, и поэтому единственный реальный вариант – выкачивать воду из-под земли. Однако при отсутствии рек и слабом развитии промышленности трудно найти источники энергии для того, чтобы поднимать воду на поверхность. Сначала люди прибегли к ветряным мельницам, которые в начале века можно было заказать по почте и относительно легко собрать прямо на месте. Мельницы распространились со скоростью лесного пожара, подпитывая иллюзию устойчивого снабжения водой и толкая сельское хозяйство в еще более рискованные места.
Первая мировая война стала экономической катастрофой. Она значительно сократила возможности большинства стран по мобилизации финансовых средств для инфраструктурных проектов как внутри страны, так и на ее территориях по всему миру. Кроме того, если во время войны реки являются местами сражений, то при урегулировании они становятся местами дипломатических конфликтов. В книге «Экономические последствия мира» Джон Мейнард Кейнс утверждал, что Версальский договор был слишком карательным по отношению к Германии, и указывал, что использование рек, от которого он зависел, находилось под контролем других стран. По прошествии времени видно, что он был прав: окончание Первой мировой войны создало условия для Второй.
Однако Первая мировая война оказалась не только экономическим водоразделом. Она стала еще и политическим расколом, в результате которого появилось несколько действующих лиц, которые пытались найти альтернативу либеральному имперскому государству, принесшему такой успех Великобритании в XIX веке, и которые, возможно, помогли определить, как осваивались водные ресурсы на протяжении оставшейся части столетия. Многие также выступили против республиканского опыта Соединенных Штатов. И в первую очередь, разумеется, Ленин.
В разгар Первой мировой войны в октябре 1917 года большевики организовали переворот, и Россия погрузилась в долгую кровавую Гражданскую войну. Владимир Ильич Ульянов (Ленин) и Лев Троцкий начали централизованно спланированный проект переустройства общества невиданных масштабов. Большая часть его базировалась на воде. Ленин был радикалом, чьи мечты больше напоминали сны Веры Павловны, нежели идеи Маркса. Они с Троцким не следовали какому-то ортодоксальному марксистскому плану. Скорее черпали вдохновение в тоталитарных течениях, все более распространявшихся в Европе.
В частности, Ленин восхищался немецкой военной экономикой. Она показала, как капитализм свободного рынка может превратиться в капиталистическую государственную монополию и преодолеть буржуазное управление. Германия военного времени была архетипом социализированной экономики, которую он задумывал – командной экономикой в сочетании с крайним тейлоризмом, теорией научного управления, ориентированной на экономическую эффективность. Ленин полагал, что прорыва в истории можно добиться только с помощью централизованного научно-технического планирования. Тех, кто не понял или не мог понять это, следует научить это принять. Это стало рождением революционного авангарда и однопартийного государства.