Джульет Марильер – Тенепад (ЛП) (страница 12)
— Пустите! — выдохнула я. — Прошу.
Мужчина развернул меня и прижал к груди. Его странный голос говорил и дальше, но я не могла его понять.
Сквозь страх и шок пробилось воспоминание.
— Все хорошо, — сказала я, дрожа, хотя руки мужчины впивались в мои руки, а его голос был оглушительным и тревожным. Я старалась говорить успокаивающе, словно говорила с ребенком-переростком. — Я не наврежу. Я никому не наврежу. Прошу, отпустите.
Новые звуки были громче. Держа меня, как тряпичную куклу, он пошел по дороге. Сердце колотилось. Я едва дышала. Его рука обвила мою шею, с каждым его шагом мои ноги отрывались от земли. Мы шли к дому, что был рядом с дорогой. Несколько других зданий виднелось впереди, и пока мужчина выкрикивал свой бред, я увидела, что в одном открылись ставни, в другом приоткрылась дверь, словно народ хотел узнать, что происходит, но боялся выйти. Я не звала на помощь, не могла, ведь меня душили. Меня оттащили к двери домика.
— Мава? — позвал он. — Мава, гетыы? Ше де! Де! — он ударился плечом в дверь, и она содрогнулась. От силы удара затряслось и мое тело, голова кружилась. Перед глазами плясали точки. — Мава! — закричал он. Я слышала в его грубом голосе злость, он вдохнул, готовясь снова ударить дверь. Он не успел, послышались спешные шаги с тропы, огибающей домик, и появилась женщина с белым лицом, поднявшая юбки, чтобы бежать быстрее.
— Гаррет, нет! — закричала она. — Пусти! Друг, Гаррет, она — друг.
— Дев! — сказал он снова, но руки уже не душили меня, а голос был тише.
— Можешь отпустить ее, Гаррет. Она не ранит меня.
— Раа… — он ухватился за слово из речи женщины.
— Я не обижу ее, — сказала я, голос был хрипом. — И вас тоже. Пустите. Прошу.
Женщина поравнялась с нами, убрала от меня его руки и заглянула в его лицо, чтобы он слышал:
— Друг. Нет вреда. Гаррет, внутрь, — она открыла дверь и загнала его в дом, а потом оглянулась на двери и окна, в которые точно подглядывали соседи.
— Мне лучше пойти, — пробормотала я. — Из-за меня проблемы, — я закашлялась.
— Внутрь, — она взяла меня за руку, завела в дом и закрыла за нами дверь. — Прости. Мой муж тебя ранил?
Я замерла, а она укуталась в шаль и вскинула голову, словно с вызовом. Она оказалась юной, не намного старше меня. Но на ее лице отражалась тяжелая жизнь.
— Я в порядке, — сказала я, хотя после хватки Гаррета на руках выступили синяки, а горло болело. — Он не ранил. Я должна идти. Мне лучше не быть в вашем доме, — я посмотрела на ставни. Гаррет сидел на полу у закрытого очага и пытался построить из хвороста башню.
— До-о-оме, — повторил он эхом.
— Он не навредит, — сказала девушка, помешал кочергой огонь. — Надеюсь, ты понимаешь. Хотя лучше не надо.
Ее муж. Этот странный мужчина, большой ребенок с красивым, но глупым лицом. Он был когда-то красивым, черты лица были хорошо сбалансированы. Я догадывалась, что его взгляд не всегда был блуждающим, а из приоткрытого рта не всегда текла слюна.
— Вытри рот, Гаррет, — сказала девушка, и когда он просто посмотрел на нее, она склонилась к нему и краем фартука нежно вытерла его губы. От выражения ее лица мне хотелось плакать, ведь там были нежность, гордость и страдание. — Вот так, — прошептала она. — Посиди тихо, а я налью тебе медовухи, — она выпрямилась и отряхнула старую одежду. — Ему нравится медовуха.
Она подошла к хорошо сделанному столу и принялась доставать ингредиенты: бочонок меда, сушеные травы и зеленое яблоко.
— Ты ведь не расскажешь? — спросила она. Казалось, она выдавливает слова. — Что он схватил тебя? Он почти все время хороший. Почти все время мне удается удержать его. Но я помогала приболевшей козочке, а он ушел. Ты видишь, какой он.
— Я не скажу, — сказала я. — Но и не останусь. Мне нужно идти. Он не ранил меня. Ты ведь Мара?
Ее губы тронула тень улыбки.
— Откуда ты знаешь?
— Он ведь сказал это? «Мара, где ты? Я нашел девочку».
Мара удивленно опустилась на стул и закрыла лицо руками. Казалось, она плачет. Вскоре она заговорила:
— Ты поняла его. Как? Когда я говорю людям, что в нем еще есть разум, они мне не верят. Все говорят, что он… ушел, стал ничем, — она опустила руки, глядя на своего мужа.
«Всегда можно что-то отдать». Что я могла отдать здесь, где нельзя было исправить прошлое? Улыбку? Песню? Нет, я могла отдать кое-что ценнее — время. Я могла добраться до моста за полдня, должна была успеть до ночи. Но это было важнее.
Я села на пол напротив Гаррета. Он нашел у очага маленькую машинку на колесах и катал по полу. Я поймала ее и толкнула ему.
— Это твоя машинка, Гаррет? — спросила я.
— Беха, — сказал мужчина. — Беха машыа.
Тишина.
— Машинка Брендана, — перевела девушка.
— Беха! — радовался Гаррет. Он вскочил на ноги. — Видеть Беха!
— Сядь, Гаррет, — голос девушки был ровным, она умела таким его держать. — Брендан сегодня не придет. В другой день. Позже.
— Беха придет!
Я видела, как она устала. Я видела, каким бледным было ее милое лицо, и усталость старила ее, но она не сдавалась.
— Никто не помогает тебе? — прошептала я, думая о работе в доме и поле, об ужасном задании приглядывать за пострадавшим мужем.
— Мы с Гарретом хорошо справляемся. Он сильный. Он может поднять то, что я не могу, может удержать животное, пока я за ним ухаживаю. Ему просто нужно сказать, что делать, — она подняла голову, вскинув взгляд к балкам, и я заметила там что-то неожиданное: красивую арфу размером до колена, висящую на струнах.
— Твоя? — спросила я у нее, удивляясь, когда она успевает еще и играть на ней.
— Гаррета. Раньше он хорошо играл. Люди приходили послушать его, — в ее ровном голосе было море боли. — Это привлекло их внимание. Он играл так красиво, что некоторые подумали, что это… дар, — ее голос дрогнул. — И Силовики пришли за ним, но увидев, что он сильный, они не убили его. Они хотели сделать его послушным королю, сделать его воином. Думаю, ты слышала, что они делают. Скребки разума, — ее голос стал шепотом.
Я не только слышала, но и видела это, когда была в доме бабушки и могла только поскуливать едва слышно. Я кивнула, думая, что Мара готова говорить со мной открыто.
— Они вернули его таким на следующий день. Он не был ни воином, ни тем мужчиной, каким был раньше, но… — Мара замолчала, глядя, как Гаррет толкает машинку. — Людям сложно это понять, — сказала она. — Он едва спит по ночам. Я пою ему, рассказываю сказки, укачиваю. Если повезет, он уснет к восходу солнца. А арфу я спустить не могу, он ее сломает.
— А кто такой Брендан? — спросила я, зная, что это не мое дело, но захотев вдруг показать ей, что она не одна.
— Наш сын. Я отправила его в деревню мамы. Гаррет скучает по ему. Но это слишком опасно. Он не осознает своей силы. Они хотели сделать его послушным. Но порой их магия дает осечку, забирает часть человека, и ее уже не вернуть, — она опустила нарезанные ингредиенты в чашку и добавила воды из котелка, свободной рукой шлепнув по пальцам любопытного мужа. — Нет, Гаррет, горячее! — она помешала смесь деревянной ложкой. — Брендану только три года. Ему лучше быть подальше отсюда. Мы его редко видим.
— Видеть Беха! — настаивал Гаррет. — Беха! — он затопал ногами.
У камина была корзина с соломой, наверное, для животного. Я зачерпнула пригоршню, начала сплетать соломинки, притворяясь, что не вижу в соломе яркие глаза, что точно не принадлежали коту или кролику.
— Смотри, Гаррет. — сказала я. Он тут же сел рядом со мной, следя за моими движениями. Я сплетала соломинки, чтобы получилась фигурка с ручками, ножками и головой, а потом отдала ему. — Гаррет, — сказала я. — Мужчина, — я сделала еще одну фигурку с длинными волосами, но меньше размером. Мара села, безмолвно глядя. Я не знала, как давно хоть кто-то общался с Гарретом, как давно она могла немного отдохнуть, зная, что он в порядке. Я вспомнила бабушку в последний год, когда отец уходил в поля работать, а я ухаживала за ней. Усталость дороги была ничем, по сравнению с изнурением бесконечных дней и ночей слежки. Она редко пала дольше часа. Она не управляла телом. Она могла ходить и рыдать, а я в глубине души задавалась вопросом, есть ли в бабушке еще искра той мудрой женщины, какой она была.
— Мара, — сказала я, отдав Гаррету вторую фигурку. — Женщина.
Гаррет улыбнулся. Он потанцевал куклами у своей ноги, посвистев, пытаясь напевать.
— Беха! — попросил он. — Дай Беха!
Я делала маленькую фигурку Брендана и представляла сына Мары и Гаррета в пятнадцать лет, юношу, ищущего путь в мире. Я представила его в двадцать пять лет, с женой и детьми, он едва знал родителей.
— Брендан, — сказала я, вложив в ладонь Гаррета фигурку. — Твой сын. Твой мальчик.
Из корзины на меня смотрели, не мигая, странные слова. Может, эта грустная пара не была одна. Слышался шорох.
— Мышь, — слишком быстро сказала Мара. — Они всюду осенью. Хочешь медовухи? Согреешься.
Я встала на ноги. Теперь Гаррет был рад своей соломенной семье.
— Спасибо. Мне нельзя задерживаться, — Мара посмотрела на меня, на столе стояли три чашки, от которых поднимался пар. — Вы очень добры, — добавил я. Про бабушку я ей рассказывать не буду. Ей не нужно было знать, что я понимала слишком хорошо, как бывает, когда родного человека доводят до такого. — Я ценю твою смелость и доброту.