Джули Мёрфи – Пышечка (страница 62)
– Уиллоудин?
– А?
Он встает и поднимает коробку с инструментами.
– Ты выглядишь как страховой агент.
Пятьдесят восемь
Проснувшись утром, я нахожу под дверью подсунутую мамой газету и, развернув ее, обнаруживаю свое лицо – ровно на сгибе страницы. Вся первая полоса занята нашими портретами, а заголовок гласит: «ЮНЫЕ МИСС ЛЮПИН ГОРОДА КЛОВЕРА: ИМЕНА И ЛИЦА». Под каждым из снимков перечислены имя, возраст, любимое блюдо и слово, которым по заданию нужно было описать наш город.
Сомневаюсь, что мама видела мое фото прежде, чем оно ушло в печать. Но это уже и не важно. Я в газете. А точнее, мое неулыбающееся лицо.
На репетиции мы долго сидим в зале, дожидаясь, пока настроят свет. Миранда Соломон, дар Господа нашего любительскому театру Кловера, разворачивается на сиденье и объясняет мне, Эл, Ханне, Аманде и Милли, что добрую половину генеральной репетиции всегда проводят в ожидании, пока техники настроят все необходимое. Она пожимает плечами.
– Таков шоу-бизнес.
Когда Миранда отлучается в туалет, Эл оборачивается ко мне и, вздернув плечи, тоненько пищит:
– Таков шоу-бизнес.
Кэлли сидит на несколько рядов дальше, с другой девчонкой из «Свит сикстин». Я изо всех сил стараюсь не излучать самодовольство, хотя это ох как непросто.
В остальном все идет подозрительно спокойно.
Конкурсы красоты – идеальная почва для драмы. Ты должна выглядеть как совершенство. Ты должна быть совершенством. А еще ты должна быть совершеннее всех совершенных.
Напряжение можно почти пощупать. Особенно нервничает Милли: она так дергает ногами, что сотрясаюсь даже я, хотя сижу через три кресла от нее.
Эллен поворачивается ко мне.
– Так что, ты и правда будешь показывать фокусы? Я тебя люблю, но номер довольно сомнительный.
– Ну, теперь уже выбора нет.
– Не знаю, не знаю… Наверное, да – если ты боишься дисквалификации.
Мысль выступить с другим номером даже не приходила мне в голову.
– Но я вообще ничего не умею.
С минуту Эллен сидит в глубокой задумчивости и жует прядь волос. Затем с шумом втягивает воздух и принимается шептать мне на ухо. Ей достаточно произнести всего три слова, чтобы убедить меня. Потом она откидывается на спинку кресла и ждет ответа.
Воображение рисует мне картинку, и она идеальна. Победить я не смогу ни при каком раскладе, так почему бы не вспыхнуть перед тем, как навсегда погаснуть?
– Можно даже…
– Милли Ранея Михалчук, – громко каркает сзади чей-то голос.
Содрогания кресла, которые я ощущала последние полчаса, прекращаются, и Милли буквально цепенеет. Вывернув шею, я смотрю, как по проходу между рядами к нам стремительно движется мама Милли, а следом за ней и папа.
Резко обернувшись, я пихаю Ханну в бок и громким шепотом спрашиваю:
– Что происходит?
Милли протискивается мимо нас и предстает перед мамой в проходе. Она стоит, высоко задрав подбородок, и сосредоточенно дышит.
Ханна не сразу понимает, что происходит, но потом…
– Ой-ой, – смеется она в кулак.
–
– Я наврала. Я определенно тебе наврала.
Все глаза прикованы к семье Михалчук, и даже техники забыли о работе.
– Ты шутишь? – шиплю я.
– Миллисента, – говорит миссис Михалчук. – Ты нам лгала. Лгала в лицо.
В глазах ее стоят слезы, и вскоре становится совершенно очевидно, что тушь у нее не водостойкая. Отец Милли встает позади жены, скрестив руки на груди.
– Ты самовольничала у нас за спиной, хотя мы отказались подписывать заявку. Почему? Почему ты так поступила?
– Это правда? – Моя мама стоит на сцене, держа под мышкой папку.
Милли оборачивается к ней, сжимая руки в кулаки.
– Я подделала мамину подпись. – Лицо ее на секунду искажает гримаса, словно она вот-вот расплачется. Она оглядывается на родителей. – Но вы были неправы. – Ее голос смягчается: – Я понимаю, вы пытаетесь меня защитить. Понимаю, но… Но иногда вы должны меня просто поддерживать.
– Давайте-ка продолжим разговор в фойе, – хмурится моя мама.
Я наблюдаю за тем, как Милли, по пятам преследуемая моей мамой, идет по проходу, а потом встаю и перелезаю через длинные ноги Эл.
– Ты куда? – спрашивает она.
– Я должна ей помочь.
Я бегу следом и широко распахиваю дверь, так что вся аудитория слышит мамины слова:
– Мне очень жаль, но мы не можем позволить тебе участвовать в конкурсе без согласия родителей.
Дверь за мной захлопывается.
– Милли должна участвовать.
Родители Милли оборачиваются.
– Она вложила в это столько сил, – говорю я им. – И она вовсе не хрупкая. Ни капельки. Вы даже не представляете, какой крепкий стержень у нее внутри. Все присутствующие здесь, даже длинноногие девчонки с шелковистыми волосами, знают, что такое быть объектом насмешек. Знаем и мы с Милли, и Аманда с Ханной, и Эллен. – Я показываю на маму. – И даже моя мама. Но невозможно всю жизнь ходить и бояться. Так ничего не добиться.
– Я на самом деле этого хочу, – произносит Милли, крепко стиснув мою руку. – Сколько себя помню, я всегда мечтала участвовать в этом конкурсе. И в правилах не сказано, что толстушек не берут. – (От «толстушек» ее мама вздрагивает и незаметно утирает слезу.) – Единственное, что стоит между мной и мечтой, – это ты, мам.
Миссис Михалчук переводит взгляд на огромный баннер конкурса над дверями, а потом на мою маму, которая слабо улыбается в ответ. Муж берет ее за руку. Она оборачивается к Милли и кивает.
Бок о бок мы входим обратно в зал, и остальные девчонки даже не пытаются сделать вид, что не подслушивали. Когда мы занимаем свои места, несколько конкурсанток даже ободряюще улыбаются Милли. Эллен берет за руку меня, а потом и Милли, которая в свою очередь переплетает пальцы с Амандой. Я оборачиваюсь в другую сторону и протягиваю руку Ханне, ладонью вверх. Она делает глубокий вздох, прежде чем сжать мою руку.
Нас пятерых связывает сила могущественней, чем любая корона. И впервые с начала конкурса я ощущаю, что у меня есть преимущество.
•
Когда дело наконец доходит до репетиции, все летит к чертям. Мы пропускаем этап с шоу талантов, потому что времени катастрофически не хватает. Кэлли в открывающем номере поскальзывается на рампе. Все советы и указания забыты. Ссоры. Слезы. И даже кровь. В конечном счете всё проходит именно так, как я себе и представляла.
Дома мама валится на диван в обнимку с бутылкой дешевого шампанского (ее ежегодная традиция). Доделывать больше нечего, а если и есть, то уже слишком поздно. Выражаясь мамиными же словами: «Брось в воздух блестки, и пусть они падают там, где им вздумается».
Я сажусь за кухонный стол с огромной картонной коробкой, несколькими тюбиками краски и ножницами. Мне нужно как-то исхитриться и сварганить наряд для открывающего номера.
Я практически не вспоминала о доставшейся мне достопримечательности (ранчо «Кадиллак») с того дня на танцевальной репетиции, когда их распределяли. Я бы не заморачивалась с подготовкой дурацкого задания для конкурса, но вообще-то достопримечательность у меня крутая.
Разумеется, в Техасе есть места и поизвестней, о которых не слышал только ленивый, но есть и тайные сокровища. Например, огни Марфы[41], колодец Иакова[42], Долина динозавров[43] или, скажем, скульптура
Ранчо «Кадиллак» – это арт-инсталляция возле дороги в Амарилло: старые кадиллаки, стоящие в ряд и вкопанные носом в землю на обочине дороги. Краска на них давно выгорела под солнцем, и все кому не лень развлекаются, разрисовывая их граффити. Только я понятия не имею, что можно такое придумать, чтобы заявить со сцены: «Я – ранчо „Кадиллак“. Это же очевидно!»
У мамы кончился лед, и она заходит на кухню (да, она пьет шампанское со льдом).
– Это для школьного проекта? Тебе нужно сегодня как следует выспаться, чтобы завтра хорошо выглядеть, Пышечка. Сон для красоты.
Она убьет меня за то, что я не подготовилась заранее.