Джули Мёрфи – Пышечка (страница 64)
Она на секунду закусывает нижнюю губу, потом кивает.
– Пять минут! – кричит миссис Клоусон. – Пора строиться, дамы!
•
Если где-то на небесах есть Богиня, я абсолютно уверена, что она выбрала наши с Эллен эмбрионы среди множества других и произнесла: «Вот эти!»
Диксон. Драйвер.
Согласитесь, идеальней некуда.
Мы стоим за сценой в алфавитном порядке и ждем сигнала на выход. Эл достались «Даллас Ковбойз»[45], поэтому в руках у нее сине-серебряные помпоны, а на голове – ковбойская шляпа в тон. На мне мой «кадиллак». Мы так крепко сцепили руки, что они почти немеют.
Я пытаюсь восстановить в голове танец, который мы репетировали бесчисленное множество раз, но память отказывает, точно в голове у меня лабиринт, а я разыскиваю в нем призрака.
Бека Коттер передает Эл баночку с вазелином.
– Смажьте губы и десны, – говорит она. – Так легче улыбаться.
Мы переглядываемся, пожимаем плечами, окунаем пальцы в вазелин и размазываем его вокруг своих улыбающихся ртов. Вкус у него отвратный.
– Спасибо, – говорю я Беке.
Мэллори, стоящая в наушниках в нескольких метрах перед нами, произносит:
– Вперед! Вперед! Вперед!
Мы проносимся мимо нее, и в тот самый миг, как меня окутывает свет прожектора, память возвращается. Мы двигаемся кругами, так что у каждой есть ровно две с половиной секунды, чтобы назвать свое имя.
Потом песня заканчивается, и свет гаснет, а я пытаюсь понять, как все закончилось так быстро. Кажется, будто жизнь поставили на ускоренную перемотку, где все голоса звучат смешно и пискляво.
Дальше – выход в купальниках. Мне и не приходило в голову, что у меня не будет возможности уединиться для переодевания, однако так и происходит: никакой приватности. Переодеваясь, я стратегически не снимаю юбку и, стоя в ней, натягиваю купальник до пояса. Потом, улучив момент, оглядываю гримерку. Оказывается, я единственная, кто какого-то черта пялится на окружающих. Должна признаться со всей откровенностью: вокруг меня куча сисек, и всем на это наплевать.
Я стискиваю зубы, снимаю рубашку, а после натягиваю верхнюю часть купальника и нацепляю на макушку красные солнечные очки-сердечки, которые подарил мне Бо несколько месяцев назад. Я совсем о них позабыла, а на той неделе обнаружила, когда убиралась в шкафу.
Мы выстраиваемся за кулисами, пока миссис Клоусон бегает туда-сюда вдоль рядов, брызгая нам на задницы профессиональным лаком для волос.
– Совершенно недопустимо, чтобы купальники задирались, – приговаривает она.
Я смотрю, как Эллен выходит на сцену, и знаю, что внутренне она бьется в истерике, однако со стороны – в раздельном зеленом купальнике и эспадрильях – она выглядит невероятно уверенной в себе.
Я знаю, что не должна, но все равно бросаю быстрый взгляд вниз и вижу черные сандалии и красный купальник, подчеркивающий мой круглый живот. Но беспокоит меня не он. Все мы что-нибудь в себе ненавидим, и я могла бы, покривив душой, заявить, что терпеть не могу свое тело целиком, однако больше всего ненавижу бедра. Жирные ляжки. Апельсиновая корка. Галифе. Окорока. Слоновьи уши. Называйте как хотите. Мои ноги и на ноги-то не похожи. Я довольно терпимо отношусь к толстоте, но в те редкие минуты, когда смотрюсь в зеркало без одежды, вижу лишь два целлюлитных столба, которые переставляют меня с места на место, а в процессе еще и трутся друг об друга, что приводит к дичайшей ляжечной ссадине (так толстушки называют чудовищные натертости на внутренней стороне бедра).
Миссис Клоусон трогает меня за плечо, давая понять, что я следующая.
Я глубоко вздыхаю и улыбаюсь. «Улыбайся, Пышечка», – я так и слышу мамин голос. Пусть мне неловко, но я отказываюсь себя стыдиться.
Может, дело в том, что я не вижу зала, а может, в том, что никто не орет, чтобы я свалила со сцены, но в общем, мы с бедрами кое-как переживаем этот миг в свете софитов. Я не сбегаю трусливо за кулисы, как в тот день у бассейна. Никто не свистит и не улюлюкает. Конец света не наступает. И, кажется, даже зрители не слепнут.
В купальниках есть нечто такое, что заставляет думать, будто право их носить нужно заработать. И это неправильно. Нет, правда, критерии ведь очень простые. У тебя есть тело? Так надень на него купальник!
Когда я возвращаюсь за кулисы, там меня уже поджидает Аманда.
– Ты смотрелась просто суперски!
Я сжимаю ее руку.
– Спасибо! Ты уже готова сразить аудиторию футбольными трюками?
Она кивает, и щеки ее слегка розовеют.
– Я вступила в футбольную команду.
– Серьезно?
Аманда ухмыляется.
– Подумала, что если уж переживу конкурс красоты, то и до футбола как-нибудь доковыляю.
– Это так здорово! – говорю я Аманде, и к нам подходит Эллен.
Из-за кулис мы наблюдаем, как на сцену выходит Милли в своем клетчатом купальнике с юбочкой и туфлях на платформе, подобранных в тон. На ней огромные белые солнечные очки и ярко-красная помада, а под мышкой у нее – надувной мяч.
– Господи, – говорит Эллен. – Она была для этого рождена. В этой милой маленькой толстушке живет королева красоты.
Мое лицо расплывается в довольной улыбке.
– Нет, – говорю я. – Эта миленькая маленькая толстушка и есть королева красоты.
Шестьдесят
– Господи Иисусе, Иосиф и дева Мария! – Мои мозги точно пропустили через мясорубку. – Неужели все шапочки для париков так давят на голову?
– Возможно, размер неподходящий, – замечает Эллен. – Не знаю. Я схватила первое, что нашла у мамы в гардеробной.
Чтобы подготовить меня к конкурсу талантов, мы оккупировали единственный туалет, расположенный за кулисами. Сама Эллен заплела волосы в две косички и втиснулась в костюм, в котором танцевала чечетку в седьмом классе (хотя ее маме и пришлось вставить в пояс эластичную ленту).
– Ладно, ладно. – Я вдыхаю через нос, пытаясь хоть чуточку избавиться от давления в своей ужас какой огромной голове, и закрываю глаза. – Надевай парик.
Эллен натягивает на меня блондинистый парик.
– Итак, – говорит она, воткнув последнюю невидимку. – Готово. Взгляни-ка.
Я поднимаю голову. Из зеркала на меня смотрит Долли Партон. Толстая шестнадцатилетняя Долли Партон.
– О боже, – выдыхает Эл. – Мне кажется, ты – мое тотемное животное.
Я жду за кулисами, пока Эллен танцует на сцене в деревянных башмаках, отставая от музыки на несколько тактов, и все время закатывает глаза. Если бы я не нервничала, то уже умирала бы со смеху.
Перед этим Эллен незаметно привела меня за кулисы – так, чтобы никто не увидел. В особенности мама, миссис Клоусон или Мэллори.
Музыка Эл заканчивается на пару секунд раньше танца, но она все равно дотанцовывает, кланяется и убегает со сцены.
– Ну что, – говорит она. – Теперь твоя очередь.
Мы заплатили парнишке-звукорежиссеру двадцать баксов, чтобы он поставил нашу музыку.
– Круто, – сказал он. – Пивка куплю.
На другой стороне сцены, ближе к зрителям, из-за кулис выходит мама.
– Прекрасный танец, Эллен. Мне кажется, его можно танцевать по утрам вместо зарядки. – Тихий смех волной прокатывается по зрительному залу. – А теперь Уиллоудин Диксон исполнит для нас несколько фокусов.
Ага, натянуть на голову шапочку для парика – тот еще фокус.
Я выхожу на сцену и, цокая сапогами по полу, встаю в кругу света. Одета я в замшевое пончо с бахромой, и моя вытянутая тень падает за пределы круга.
Мама стоит на краю сцены, растерянно опустив руку с микрофоном. Глаза широко открыты, тело напряжено, как пружина.
Звучит музыка. Первые аккорды, которые знакомы каждому в этом зале. Я вижу, как перешептывается жюри за судейским столом, на котором поблескивают лампы. Потом оборачиваюсь к маме и подношу к губам игрушечный микрофон. Долли поет:
А я беззвучно повторяю каждое слово.
Закрыв глаза, я вспоминаю, как я бесчисленное множество раз слушала эту песню. Вот мы едем по шоссе с мамой, Люси и бабушкой: окна опущены, а мы подставляем ладони ветру. Вот мы с Люси у нее в комнате, и на проигрывателе крутится пластинка. Вот мы с Эл у нее на кухне – валяемся на прохладной плитке, а ее мама мурлычет эту песню себе под нос и готовит спагетти. Вот я на похоронах у Люси. В пикапе у Бо. В «Убежище» на выступлении Ли. Здесь и сейчас, на сцене.
Я пою