Джули Дювер – Невеста пепла (страница 9)

Я смотрела на него, и след дара под платьем бился. Сильно, глубоко, в такт его дыханию, которое я не могла слышать, но чуяла кожей. Он стоял неподвижно, руки опущены, но кулаки сжал.

Мы вышли на улицу. Карета ждала у крыльца. Лошади всхрапнули, пар вырвался из ноздрей. Добрыня ждал внутри, но когда я села, встрепенулся:

— Жива? А Берский сказал, тебе дурно стало?

— Устала.

— Ну и ладно. Поехали.

Карета тронулась. Колеса заскрипели по булыжнику. Я смотрела в окно на уплывающий терем, на золотые огни, которые дрожали в лужах. На груди, под платьем, пылал жар. Я прижала ладонь, он требовал ответа. Кто-то хотел меня отравить. Или подчинить. Яд или приворот? Что хуже? Ярин спас. Олег вывел. Олег может и не знал про яд. Иначе не был бы так спокоен. Но кто тогда? И зачем Яру спасать меня? Жар поднялся от ребер к горлу, опалил ладонь. Огонь откликнулся на холод. На опасность. На него. На Ярина. Кто бы он ни был.

Его прикосновение заморозило мою кровь, но зажгло под кожей то, чего я не знала раньше. Он велел молчать, и я молчала. Он не потребовал ничего, и забрал всё.

Карета качнулась на ухабе. Добрыня дремал, уронив голову на грудь. За окном проплывали темные дома, редкие фонари, мокрые крыши. Я сидела, прижимая ладонь к груди, и слушала, как изнутри прорывается дар. Пульсирует в такт мыслям о нём. О Яре. О том, чьё имя я узнала только сегодня, но чьё прикосновение запомнила навсегда. Почему оно заставило огонь замереть и разгореться с новой силой.

Я не помнила, как добралась до постели. Просто провалилась в темноту, а очнулась от того, что не могла дышать. Воздух кончился. Я сидела на постели, хватая ртом пустоту, и казалось, что кто-то невидимый душит меня, сжимает горло ледяными пальцами. Гортань дергалась впустую. Ни вдоха, ни выдоха, только паника, нарастающая толчками. Под ребрами жгло так будто он развел там угли и ждал, когда прогорят. Сердце глухо колотилось в ушах, быстро, отчаянно. Опять. Опять начинается. Я протянула руки к лицу и замерла. На запястьях, там, где вчера еще были только старые белые шрамы, проступили новые. Тонкие, красные, как ожоги от нитки, которую протянули слишком сильно. Кожа вспухла, натянулась, заблестела в сером утреннем свете. Красные линии легли точно на вены. Они горели, бились в такт сердцу. Кожа вокруг них была горячей и сухой, как пергамент, который вот-вот вспыхнет. Я боялась, что если проведу пальцем, он останется без кожи.

Я вскочила, подбежала к рукомойнику. Босые ступни зашлепали по половицам. Плеснула водой в лицо. Вода потекла по шее, за ворот сорочки, ледяными ручейками скользнула под ткань. Попала на красные полосы на запястьях, и зашипела. Я коротко вскрикнула от боли, по-звериному. Подняла глаза на мутный осколок, и отшатнулась. Плечи ударились о стену. Глаза. Они стали красными. Не воспаленными, именно красными, как у тех, в ком просыпается огонь. Радужка горела. Алая, с золотыми прожилками. Огонь Симаргла зажигал меня изнутри. Бабушка рассказывала: «Когда дар подходит близко, глаза горят. Это кровь рода закипает».

В дверь застучали. Кулак бил часто, тревожно.

— Боярышня Агнесия! — голос Агафьи. Высокий, почти визгливый. — Там опять от князя! Велят явиться! На совет магов!

Я зажмурилась. Открыла глаза глянула. Глаза всё такие же красные. Золотые прожилки стали ярче. Идти такой? Все увидят. Поймут. Но если не пойду, хуже. Ослушание.

Я натянула платье, стараясь не смотреть на руки. Пальцы дрожали, путались в завязках. Кончики их горели, будто я держала их над свечой. Чистые, плотные бинты спрятали новые ожоги. Ткань больно касалась горячей кожи. Я шипела, затягивая их туже. Волосы распустила, чтобы закрыть лицо. Потупила взгляд, авось не заметят. Пряди пахли осенью. Дымом.

Карета ждала у крыльца. Лошади всхрапнули, пар вырвался из ноздрей. Утро выдалось холодное. Всю дорогу я сжимала в кулаке подол и пыталась не думать о том, что сейчас будет. Ткань тревожно шелестела под пальцами.

Зал совета встретил сумраком и холодом. Длинный стол, чужие суровые лица. Свечи горели неровно. Пламя дергалось от сквозняка. Когда я вошла, ближайшая ко мне свеча вспыхнула ярче. Пламя колыхнулось в мою сторону, как будто тянулось к родному огню. Я отвернулась. Князь сидел во главе стола. Плечи устало опущены. Под глазами темные круги. Олег откинулся на спинку кресла, он сидел по правую руку князя, и сегодня не улыбался. Выглядел напряженным, как сжатая пружина, пальцы барабанили по столу, выбивая быструю, нервную дробь.

Дальше за столом сидел Великий Волхв, который щупал мой дар на пиру. Потом еще несколько бояр. Бороды длинные, плечи широкие, тяжелые перстни на пальцах. И в конце стола, я заметила Ярина, в тени, с непроницаемым лицом.

Когда я вошла, он поднял голову. Свет от свечей упал на его резкое, скуластое, с глубокими тенями под глазами лицо. И я увидела, как его зрачки расширились при виде меня.

— Боярышня Агнесия Явижская, — объявил писарь. Голос у него оказался тонкий, как птичий.

Князь кивнул, указал на стул. Я села, стараясь держать руки под столом. Пальцы сцепила в замок. Бинты шуршали друг о друга. Под ними горели красные полосы. С каждым прикосновением боль вспыхивала острее. Глаза я старалась прятать, смотрела вниз.

— Мы собрались, чтобы решить дело о заручинах, — начал князь. — Род Берских требует исполнения договора пятидесятилетней давности. Невеста достигла совершеннолетия.

Я подняла голову:

— Княже, я подала прошение. Эти заручины недействительны, потому что пятьдесят лет назад их род.

Князь поднял руку, останавливая меня. Ладонь была широкая, в старческих пятнах. Кивнул Олегу. Берский встал. Стул отъехал назад с глухим скрежетом. Голос его звучал резко, жестко, без обычной сладости:

— Заручины заключены моим дедом и прадедом этой девицы. Один договор на все поколения. В нем сказано: род Явижских обязуется передать огонь Симаргла роду Берских в момент активации. Род Берских обязуется принять огонь взяв в жены девицу. Срок исполнения не ограничен. Договор действует, пока не будет исполнен. Мой отец струсил. Это его позор. Но я, не отец. Я готов принять огонь. Твой огонь Агнесия мой по праву.

У меня внутри всё обмерло. Холод поднялся от живота к горлу, сжал гортань изнутри, как будто там, под кожей, его ладонь сомкнулась, перекрыла воздух. Князь нахмурился, потер переносицу. Пальцы у него были желтые от табака.

— Великий Волхв, что скажешь? Есть ли в ней огонь?

Волхв поднялся. Подошел. Я протянула руку, стараясь, чтобы бинты не сползли. Он сжал мои пальцы. И снова меня коснулся его жар, только теперь сильнее. Чужой жар вползал под кожу, прощупывал, искал. Его пальцы были сухие, твёрдые, с длинными ногтями, которые царапали кожу.

В голове вспыхнуло. Мама. Белое платье, свет бился из-под кожи, крик. И губы шептали «Не бойся... твой истинный... тот, кто сгорит с тобой...»

— Агнесия! — голос волхва вырвал из видения.

Я моргнула. Глаза защипало.

— Искра есть, — сказал он князю. — Слабая, едва теплится. Но есть. Дар спит глубоко, почти погас. Разбудить его можно только по доброй воле девицы. Принуждение убьет искру навсегда.

Князь нахмурился:

— Значит, если она не захочет огня не будет?

— Не будет.

Олег дернулся. Кулаки ударили по столу, и свечи качнулись.

— Но проклятие! Мой род.

— Проклятие снимется, только если огонь отдадут добровольно, — оборвал волхв. — Иначе сгорит и она, и огонь.

В зале повисла тишина. Густая, вязкая, как мед на морозе. В этот момент из тени поднялся Ярин. Голос спокойный, ровный:

— Княже, позволь слово.

Князь кивнул и Яр вышел в центр. Половицы скрипнули под его весом. Он шёл, и воздух между нами нагревался.

— Мы на пороге войны. Каждый маг на счету. Здесь у нас последняя Огнеслава, с единственным шансом раздуть огонь Симаргла. Если мы ошибемся, если допустим принуждение. Её огонь погаснет навсегда. Род Явижских прервется. И мы потеряем силу, которая могла бы спасти тысячи жизней на границе.

Олег вскочил:

— Ты смеешь попрекать меня? Мой род имеет право! Это наш огонь по крови!

— По крови. Да, — Яр не повышал голоса. — Но огонь не терпит насилия. Твой отец уже ошибся. Еще одна ошибка. И всё кончено.

Он повернулся к князю:

— Давайте проверим. Дайте мне неделю. Я возьму боярышню под опеку, и мы попробуем разбудить дар по доброй воле. Без давления. Без принуждения. Просто дадим ей время и покой.

Олег сжал кулаки. Костяшки побелели, кожа натянулась.

— А если не разбудится?

— Тогда пригласим Великого Волхва. Пусть он попробует еще неделю. Если и за две недели искра не разгорится, значит, дар мертв. Я верну невесту жениху. И не буду требовать огня для войны.

— Две недели?! Я ждал пятнадцать лет!

— Подождешь еще две, — отрезал воевода. — Если огонь проснётся, тогда соберем новый совет и решим его судьбу. Если нет, то получишь невесту назад. Но если мы сейчас, сгоряча, заставим её. Огонь погаснет. И ты останешься ни с чем.

Олег побелел от ярости. Краска отлила от лица и кожа стала серой, как пепел. Повернулся к волхву:

— Ты можешь разбудить огонь быстро?

Волхв покачал головой:

— Не могу. Только если сама захочет.

— А если она не захочет?

— Тогда огня не будет.

Олег заскрипел зубами. Звук вышел тихий, но в тишине зала его услышали все. Сел. Взгляд его стал тяжелым, задумчивым и опасным. Глаза ушли вглубь, зрачки сузились.