Джули Дювер – Невеста пепла (страница 10)

Князь обвел взглядом присутствующих:

— Кто за предложение воеводы?

Волхв поднял руку, и его сухая, коричневая кисть взлетела вверх. Еще два боярина. Ярин Ясень стоял, глядя на князя. Князь помолчал. Потом кивнул:

— Быть по сему. Боярышня Агнесия Явижская переходит под опеку воеводы Ярина Ясеня для пробуждения дара сроком на семь дней. По истечении срока, если дар не проснётся, начнёт будить дар Великий Волхв, на это еще семь дней. После решение об огне Симаргла принимает совет.

Он ударил ладонью по столу:

— Решено.

Олег вскочил:

— Я протестую! Это мое право! Только я должен принять огонь! Только мой род имеет на это право!

Князь поднял руку:

— Протест принят. Но решение остаётся за советом. Заседание окончено.

Он вышел. Сапоги гулко простучали по мрамору. Олег стоял, сжимая кулаки. Потом медленно повернулся ко мне. Улыбнулся. Улыбка показалась страшной, неживой. Губы растянулись, обнажая зубы, а глаза остались мертвыми.

— До встречи, Агнесия. Через две недели ты вернешься ко мне. И мы всё решим.

Он скоро вышел. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. Ясень подошел ко мне. Протянул руку:

— Пойдемте. Вы теперь под моей защитой.

Я взяла его руку. Мозолистую, твердую. Его пальцы сомкнулись на моей ладони, как ледяные тиски, но моя ладонь горела. Лёд и жар встретились. Не боролись. Сплелись. И в этот момент дар в груди забился сильнее. Огонь откликался. На него. На Ярина.

Мы вышли из зала. Воевода вел меня по коридору, не отпуская руки. Шаги его были длиннее моих, и мне приходилось почти бежать. Тепло перетекало от меня к нему, через ладони, через запястья, через место, где наши руки соприкасались. Он не отдёргивал.

— Вы в порядке? — спросил коротко.

— Нет.

— Я заметил. Ваши глаза, они красные. Дар просыпается.

Я промолчала. Подняла рукав, показала свежие ожоги на запястьях. Бинт сполз, открывая красные полосы. Яркие, пульсирующие.

— Это тоже.

Он посмотрел. Кивнул. Лицо не изменилось. Только желваки прокатились под скулами. Прокатились и замерли.

— Будет больно. Первое время, всегда больно. Но это значит, что огонь жив.

— Или что я скоро сгорю.

Он остановился. Повернулся ко мне. Свет факела упал на его лицо. Щетина на подбородке и скулах пробивалась тёмной жёсткой щёткой, и вдруг мне захотелось узнать, каково это провести по ней кончиками пальцев, понять колючее тепло живой кожи. Я сжала кулак, пряча руки.

— Не сгорите. Я не дам.

— Почему? — спросила я. — Вы хотите моего огня для войны. Это та же корысть, что у Олега.

— Нет. — Он покачал головой. — Я хочу, чтобы вы жили. Потому что живая Огнеслава может дать силу. Мертвая бесполезна, один только пепел. И потому что, — он запнулся. Кадык дернулся вверх-вниз. — Потому что я видел, как горят. Это страшно.

Я смотрела на него. Холодный. Расчетливый. Но в глазах отражалась живая душа. Он прятал её глубоко, но сейчас она выглянула, всего на секунду, и я увидела его боль. Старую, затянутую, как шрам. Он видел смерть от огня, и боялся. Не за себя. За меня.

— Идемте, — сказал он. — Вам нужно отдохнуть. Завтра начнем.

Мы вышли во двор. Карета Ясеня ждала нас. Чёрная, тяжёлая, со знакомым гербом. Копьё на щите и дерево с корнями.

— Садитесь, — Яр открыл дверцу. Беззвучно смазанные петли не скрипнули.

Я села, а он откинулся на спинку напротив. Наши колени оказались рядом в тесном пространстве. Почти касались, через ткань платья и его штанов. Между нами легло расстояние в ладонь, но воздух заискрил.

Карета тронулась. Я смотрела в окно на уплывающий терем и думала про две недели. У меня есть две недели, чтобы решить, проснется ли огонь. И кому его отдать. За окном мелькали мокрые крыши, темные дома, редкие фонари. Я украдкой смотрела на его профиль, на твёрдую линию скулы, на то, как свет факелов с улицы скользит по его волосам. Он не смотрел на меня. Он смотрел прямо перед собой, но его плечо не отодвинулось ни на миг. И это молчаливое, каменное присутствие пугало меня меньше, чем все пылкие слова Олега. Карета качнулась на ухабе и плечо Яра коснулось моего холодом через ткань кафтана. Я не отодвинулась, как и он. Так мы и сидели. Плечо к плечу, стужа к жару.

Красный след на груди горел жарко и настойчиво, как предупреждение. Или обещание?