Джудит Тик – Элла Фицджеральд. Легенда джаза, изменившая американскую музыку (страница 2)

Согласно переписи 1920 года, Уильям и Темпи Фицджеральд жили еще вместе. Элле было два с половиной года, и в переписи они все были обозначены как «мулаты», то есть люди смешанной расы. В какой-то момент после этого родители Эллы расстались, и никаких дальнейших следов Уильяма Фицджеральда в семейной истории обнаружить не удалось. Он дал дочери свое имя, и она впоследствии говорила, что отца не помнит и даже не знает, жив ли он. По каким-то смутным воспоминаниям можно предположить, что он играл на гитаре[30].

А в жизни Темпи Фицджеральд появился новый мужчина – Антонио Коррейа Борхес, иммигрант из португальской колонии Кабо-Верде (Острова Зеленого Мыса). Он был примерно ее возраста и по прибытии на корабле в Америку, в 1917 году, в город Бриджпорт в штате Коннектикут, был записан как «чернокожий». Год спустя там же, в Бриджпорте, он был зарегистрирован на призывном пункте, и это означает, что к тому времени Антонио уже имел американское гражданство[31]. С Темпи они познакомились в Ньюпорт-Ньюс, но где-то между 1921 и 1923 годами перебрались жить на север, в город Йонкерс, штат Нью-Йорк, где у Антонио были родственники и друзья в местной общине португалоязычных иммигрантов. Для Темпи это была радикальная перемена: она оставила обширное чернокожее сообщество из четырнадцати тысяч человек, а это было сорок процентов населения 36‐тысячного города, и переехала в город с крохотным черным меньшинством – всего две тысячи человек, составлявших два процента населения стотысячного города[32]. Как семье найти для себя место в таком окружении?

Период своего становления, вплоть до 1934 года, Элла провела в Йонкерсе. Временами их жизнь была вполне успешной, временами семья страдала от многочисленных раздиравших город проблем, которые становились и их проблемами.

Йонкерс был разделен на две радикально отличающиеся друг от друга части. В снабженном троллейбусным сообщением пригороде Манхэттен в односемейных домах жили преуспевающие белые, ежедневно совершающие поездку на работу в центр и обратно (подобного рода практика еще не скоро станет общепринятой в Америке). Этот район процветал. Холмистые, обсаженные зеленью улицы спускались к реке, и с ее берега можно было любоваться закатом над парком Палисейдс на другом берегу Гудзона, уже в штате Нью-Джерси.

Но семья Эллы, как и большая часть черного населения Йонкерса, жила на другой стороне города, в промышленном районе, который с 1880‐х годов притягивал к себе иммигрантов (главным образом ирландцев, немцев и итальянцев), обеспечивая работой на заводах и в порту. В начале ХХ века приток их сильно увеличился благодаря огромной волне переселенцев из Старого Света между 1880 годом и началом Первой мировой войны. В первые десять лет нового века население Йонкерса удвоилось – иммигранты из Польши, Венгрии и Португалии обосновывались в беднейших районах города, ближе к реке и железной дороге. Лучшие рабочие места доставались стремительно ассимилирующимся и вливающимся в «белую» Америку выходцам из Европы, а чернокожим приходилось довольствоваться самой неквалифицированной и хуже всего оплачиваемой работой на разделенном и контролируемом расовыми ограничениями рынке труда[33]. Антонио Коррейа Борхес, по-видимому только осваивавший английский, был разнорабочим, рыл канавы и, как вспоминала его падчерица, «ночами пытался подработать водителем»[34]. Основной заработок в семью приносила Темпи. В Йонкерсе и в соседнем Нью-Рошелл она работала на появившихся к этому времени во множестве фабриках-прачечных. Туда брали женщин, и особо охотно «цветных», потому что платить им можно было меньше. В экономике, эксплуатировавшей женщин, Темпи стояла, как это сформулировала историк Пола Гиддингс, «на пороге новой эры, эры “новой негритянской женщины”, все больше и больше контролирующей свою жизнь и свою судьбу, оставляя за собой роль жены и матери»[35].

Раннее детство Эллы проходило рядом с иммигрантами, на тесной улочке со съемными квартирами без горячей воды (Клинтон-стрит, 27). Покосившиеся деревянные домишки выглядели так, будто от сильного порыва ветра они могут обрушиться. Ближе к реке «на Скул-стрит располагался так называемый Bottom (дно), район “красных фонарей” Йонкерса, с многочисленными барами, цирюльнями, игральными заведениями, мелкими уличными торговцами и проститутками»[36].

К 1927 году семья переехала в большой многоквартирный дом по адресу Скул-стрит, 72, населенный исключительно черными жильцами[37]. На обеих этих улицах – Клинтон-стрит и Скул-стрит – полиция проводила регулярные рейды, арестовывая мелких преступников и буянов, и о рейдах этих в своей полицейской хронике регулярно сообщали местные газеты. На новом месте также было полно игральных заведений и борделей[38]. «Одно время, – вспоминала годы спустя Элла, – я работала смотрящей, то есть стояла “на шухере” в одном из лучших заведений. Я должна была следить за улицей и стучать девушкам в окно при приближении полиции. Да, молодая жизнь у меня была очень интересной!»[39] Вокруг жили люди самых разных национальностей и звучали самые разные языки: «Венгры, черные, испанцы, итальянцы, кто угодно. Мы вместе ходили в школу, вместе спали, матери помогали друг другу с детьми». Тесные дружеские связи между доброжелательными соседями выработали у девочки чувство безопасности. Благодаря любви и заботе, которые ее мать проявляла к соседским детям разных национальностей[40] и которые она ощущала сама, в своей дальнейшей жизни Элла не обращала внимания на культурные различия своей аудитории, часто не знающей английского языка. Когда ее спросили о таком ее «приземленном» отношении, она ответила: «За это я должна быть благодарна своему воспитанию. Никто не лучше других»[41]. В одном из интервью она говорила: «Я научилась разговаривать руками». И со смехом добавила по-итальянски: Capice? – «Понимаешь?» О том же в 1989 году рассказывали в интервью и ее друзья детства, соседи по району, где она росла: «Мы там все были бедные… Но мы прекрасно ладили друг с другом»[42].

Темпи и Антонио усердно трудились, пытаясь выстроить прочную и надежную семейную жизнь. Антонио Коррейа Борхес взял себе более короткое и более по-американски звучащее имя Тони Корри. Хотя официально женаты они не были, Темпи тоже взяла себе фамилию Корри, и родившаяся у них в 1925 году девочка получила имя Тельма Фрэнсис Корри. Элла сохранила фамилию Фицджеральд в переписи и в школьных документах. На семь лет старше Тельмы Фрэнсис, она чувствовала себя ответственной за сестру. «Семья наша жила небогато», – рассказывала она, временами им приходилось есть конину[43].

Отчим пытался передать ей свою культуру, но Элла противилась. «Меня воспитывал отчим-португалец, – говорила она в 1987 году. – Он хотел отправить меня в португальскую школу, пытался сам учить меня португальскому языку, но я хотела только играть, и в конце концов я ему просто опротивела». В основанном в Йонкерсе в 1928 году португальском культурном клубе проходили танцевальные вечера с национальной музыкой. Ей запомнился барабан куика и скрипки с жильными струнами. Со временем она стала сожалеть о своем подростковом упрямстве и нежелании приобщаться к португальской культуре[44]. Но, возможно, именно из этого детского упрямства и ограниченного общения с португальской культурой произрастают корни ее увлечения бразильской музыкой босанова в 1960‐е годы.

Соседка по дому на Скул-стрит рассказывала, что «очень хорошо» знала Темпи. Миссис Корри «по пути домой с работы всегда останавливалась поговорить с нами, соседями. Очень приятная, работящая женщина. Приходила домой, готовила еду, дом содержала в порядке и в чужие дела не лезла»[45]. Много лет спустя Элла вспоминала: «Моя мама зарабатывала как повар, а потом стала работать бригадиром в прачечной. Все ее работы были очень достойные. Я горжусь своей матерью. Она всегда обеспечивала семью, всегда выполняла свой долг»[46]. Так же потом будет поступать и ее дочь, для которой «обеспечение» семьи было в центре ее моральной ответственности.

Все эти правильные ценности укреплялись в афроамериканской общине Йонкерса, в среде людей, стремившихся утвердить свою экономическую самодостаточность в атмосфере системного расизма. Как писали местные историки, в 1920–1930‐е годы «у большинства из нас были идеалы среднего класса. Средний класс в черном сообществе воспринимался как культурный феномен, к которому стремились многие. И хотя мы трудились на кухнях белых, а отцы наши были разнорабочими, эти культурные устремления отделяли нас от других»[47]. Афроамериканские газеты охотно описывали жизнь таких людей, местные корреспонденты New York Age и New York Amsterdam News также не оставались в стороне. Подобного рода настрой поддерживал «политику респектабельности» – ключевую тему для чернокожих женщин начала ХХ века, которая сформировала мировосприятие Темпи Фицджеральд и ее подход к воспитанию дочери[48].

В тринадцать лет Элла была на вечеринке у десятилетней девочки со Скул-стрит, где «дети прекрасно проводили время». Само событие в русле «респектабельности» оказалось настолько примечательным, что заметку о нем, появившуюся в New York Age, перепечатала и Chicago Defender[49]. Уже во взрослой жизни Эллы друзья нередко подсмеивались над ее чувством благопристойности, над ее нетерпимостью к нецензурной брани и той серьезностью, с которой она относилась к хорошим манерам. Корни этого следует искать в политизированном этикете, подпитывавшем гордость и крепившем чувство сопротивления. К черным женщинам в те годы обращались только по имени – никогда «мисс» или «миссис», а «леди» – это вообще запредельно, и Элла однажды сказала: «Мне очень не нравилось, когда незнакомые люди подходили ко мне и называли меня по имени. Мне казалось, что они должны обращаться ко мне “мисс Фицджеральд”, но почему-то они так никогда не делали»[50].