Джудит Макнот – Ночные шорохи (страница 46)
Картер же и его мамаша вбили Парис в голову, что ее мать принадлежит к отбросам общества. Если она поймет, что все это ложь, она будет вынуждена признать, что оба они совершили гнусную подлость. Трудно представить, как ранит это открытие сестру! Слоан опасалась, что Парис попытается защититься единственным известным ей способом: не пожелает ничего слышать о матери и придумает тысячу причин и доводов, чтобы никогда с ней не увидеться.
У стола появилась официантка, и Слоан заказала фирменное блюдо, даже не позаботившись как следует прочесть его название. Когда они остались одни, Слоан решилась заговорить о Кимберли, но выяснилось, что на уме у Парис было совсем другое.
– О чем хотела поговорить с тобой прабабушка?
– О драгоценностях, – беспечно сообщила девушка. – Собиралась подарить мне какие-то фамильные украшения. Но я отказалась.
Лицо Парис заметно напряглось.
– Она упоминала о завещании?
Слоан кивнула, и Парис принялась массировать пальцами виски, морщась как от внезапной боли.
– Мне так жаль, что эти мысли не дают прабабушке покоя, – расстроенно прошептала она, – но все мы знаем, что ей не долго осталось.
Слоан сочувственно молчала, и Парис, заломив руки, почти простонала:
– Я видела этот футляр на столе и поняла, о чем они хочет с тобой говорить. Ненавижу, когда она заводит речь о смерти – может, потому, что это словно приближает страшную минуту. Не знаю.
Она покачала головой и, подавшись вперед, жалобно попросила:
– Лучше давай поговорим о чем-нибудь веселом.
Слоан не нуждалась в поощрении.
– Хочешь побольше узнать о маме?
– Хочу.
– Я звонила ей утром и рассказывала о тебе. О том, что ты собираешься приехать.
– И что она ответила?
Слоан взглянула сестре в глаза и тихо призналась:
– Мама плакала. Никогда не видела ее плачущей.
Парис громко сглотнула, будто сама едва сдерживала слезы.
– А… а что еще?
– Мама передала привет и сказала, что очень тебя любит.
Парис нервно опустила глаза.
– Это… это очень мило с ее стороны.
Кажется, худшие подозрения Слоан оправдываются. Что же делать?
– Я понимаю, как все это тяжело для тебя. Чего только, должно быть, тебе не наговорили о маме, а теперь ты вдруг узнаешь, что добрее и лучше ее нет в мире. Нетрудно понять, что если я говорю тебе правду, значит, кто-то лгал. Нет, не «кто-то». Твой отец и его мать.
– Он и
– Я этого и не отрицаю, – пробурчала Слоан, решив воспользоваться тем же приемом, который применил Пол по пути в Палм-Бич, рассуждая о причине разрыва ее родителей. – Кстати, ты любила свою бабушку?
– Бабушку Франсис? – Парис поколебалась и виновато качнула головой. – Да я смертельно ее боялась. Как, впрочем, и все окружающие. И дело не в том, что она была злой и сварливой, хотя это
Именно такой ответ Слоан надеялась услышать.
– В таком случае ее можно считать главной виновницей того, что произошло, – полушутя заметила она. – Впрочем, так оно и было на самом деле.
Слоан рассказала Парис о том, что случилось в тот день, когда мать Картера прибыла во Флориду и увезла с собой драгоценного сыночка. Парис молча слушала, и Слоан видела, как сестра уходит в себя, замыкается, словно не в силах поверить, что отец и бабка оказались способны на такую жестокость.
– Главное, необходимо помнить, – весело заключила Слоан, – что в то время отцу было всего двадцать семь. Слишком молодой, привыкший жить в роскоши, а тут вдруг вынужден содержать жену с двумя детьми. Должно быть, он смертельно напугался. Мать, вероятно, убедила сына, что она лучше знает жизнь, напомнив, что после смерти отца компания нуждается в руководстве. И Картер не мог не поверить ей. Кто знает, что было на самом деле? С тех пор он, должно быть, совершенно переменился.
– Наверное, ты права, – выдохнула Парис после недолгого раздумья.
– И еще одно нельзя упускать из виду: мама и отец не имели между собой абсолютно ничего общего. Он не любил ее. Для него она была всего-навсего красивой наивной провинциалкой, которая влюбилась с первого взгляда в опытного сердцееда-красавца, светского человека и залетела после единственной ночи.
– И он попытался поступить как подобает порядочному человеку и женился, – вставила Парис.
– Не совсем. Приехав в Сан-Франциско, чтобы сообщить Картеру о своей беременности, она случайно наткнулась на его родителей. Они пришли в такую ярость, узнав о похождениях сыночка, что, когда тот ночью вернулся домой, велели ему убираться вместе с мамой.
Слоан сочла за лучшее не открывать сестре всей правды: Картер явился вдребезги пьяным, и родители посчитали беременную несчастную девочку последней каплей, точкой в длинном списке его безумных выходок. Слоан, помолчав, осторожно затронула самую болезненную тему, из-за которой, собственно, и начала весь разговор:
– После развода наших родителей тебе наговорили немало ужасных вещей, и со стороны отца и бабушки это просто недопустимо, но если хорошенько подумать, тут нет ничего удивительного.
– Собственно говоря, все эти пакости придумывала в основном бабушка Франсис.
– Охотно верю, особенно после всего, что ты мне про нее рассказала, – попыталась пошутить Слоан.
– Да, но папа слышал все, что она несет, и ни разу не попытался вступиться за маму.
Слоан от неожиданности растерялась, но ее немедленно осенило. Вот он, подходящий случай!
– К этому времени он стал старше, и не исключено, что втайне стыдился содеянного. Согласись, нелегко признать, что родная матушка склонила его к нечестному поступку! Он, очевидно, очень любил тебя и не хотел выглядеть в твоих глазах подлецом.
Давая Парис время хорошенько все обдумать, Слоан поднесла к губам стакан с, водой и решила усилить впечатление:
– По-моему, разведенные пары вечно чернят друг друга перед детьми.
– Верно! А какие гадости говорила об отце мама?
Вот это удар! Слоан едва не поперхнулась и, машинально отставив стакан, огляделась, словно в поисках поддержки.
– Несколько лет назад какой-то подросток выхватил у мамы сумочку. В день суда она выступила свидетелем
– И его освободили?
– Еще бы Судья объявил, что если пошлет мальчишку в тюрьму, то не сумеет отделаться от ощущения, что наказывает ее.
– Какая чудесная история!
– А по-моему, не слишком. Неделю спустя он стянул ее машину. Позже объяснил, что посчитал маму настоящей размазней. Видимо, так оно и есть.
И тут Парис словно прорвало. Она засыпала Слоан вопросами о матери, которых хватило на весь день.
Глава 31
Разговор с Парис о матери так увлек Слоан, что она даже забыла о Ное. Но вот настало время одеваться к ужину, и Слоан почувствовала невероятное волнение. Она так торопилась, что была готова задолго до приезда водителя.
Оставалось только выбрать платье.
Заглянув в ее комнату, Парис предложила помочь. Внимательно пересмотрев весь гардероб сестры и похвалив привезенные наряды, она, однако, решительно покачала головой и объявила, что в этом случае не обойтись без длинного платья.
– Не слишком роскошного, – пояснила она, – но обязательно с летящей юбкой, соблазнительно обрисовывающей ноги при каждом шаге.
Убедившись, что сестра не привезла с собой ничего в этом роде, Парис обняла ее и повела к себе. Ее шкаф был буквально набит одеждой. Тут оказалось куда больше модных туалетов, чем во всем магазине Лидии, а в смежной комнате висели в ряд недошитые наряды, над которыми работала Парис.
Слоан наблюдала, как Парис принялась вынимать из шкафа платья, одно роскошнее другого, решительно отвергая каждое по причинам, не вполне понятным Слоан.
– Вот оно! – наконец-то торжествующе объявила она, извлекая открытое белое платье без бретелек. – Ну как?
Слоан показалось, что платье чем-то похоже на красную полотняную «рубашку» Сары, если не считать цвета и длины. Однако она промолчала, покорно давая облечь себя в новый наряд. Но едва Парис потянула вверх молнию и повернула Слоан к зеркалу, девушка ахнула. Лиф обтягивал грудь, как перчатка, юбка чуть расширялась от бедер и изящно ниспадала на пол. Гроздья вышитых белых цветов с золотыми листьями и стебельками украшали корсаж и были рассеяны по подолу.
– Господи, – прошептала Слоан, – как красиво!
– Ты еще не видела остального, – заговорщически подмигнула Парис, накидывая на ее плечи прозрачный палантин с рисунком из белых и золотых листьев. – А теперь осталось только найти подходящие украшения.