Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 58)
Счастливый свет вовсе не отражался на лице сэра Гарри, когда он сидел у камина в старинном дубовом кресле, открыв молитвослов. Суровый и мрачный, он являл собой памятник одиночеству в те моменты, которые обычно сближают других смертных. Я предполагала, что какие-то ассоциации, связанные с совместным чтением молитв, возможно, напоминали ему о маме. После молитв он смотрел на меня с нежностью и мягко спрашивал:
– Ну, моя девочка, ты счастлива здесь? Ты хочешь, чтобы я что-то привез из Лондона? Подумай. Мне нравится баловать тебя, подумай и скажи сегодня вечером.
Иногда он говорил, гладя меня по волосам:
– Здешние зимы, думаю, будут для тебя слишком суровы.
– Но мне нравятся холодные морозные зимы, – отвечала я. – Для меня нет ничего лучше.
– Да, но ты можешь подхватить простуду.
– Уверяю вас, я одна из немногих людей, кто никогда не болеет, – говорила я, потому что и правда очень хотела провести зиму в этих местах.
– Ну, красавица, делай как хочешь, но ты не должна заболеть, иначе что станет со мной, стариком?
Позвольте мне вновь воспользоваться дневником. Я процитирую запись, датируемую следующей субботой:
«Мы, как обычно, поехали в церковь в Голден-Фрайерс, и мистер Марстон поехал с нами.
После службы сэр Гарри, который должен был нанести кому-то визит, оставил нас. День был столь чудесен, что мы поддались искушению пройтись обратно пешком.
Мы выбрали тропинку, идущую вдоль озера, и отпустили экипаж.
Мистера Блаунта с нами не было – он решил обсудить проповедь; и, уверена, он считает, что упоминать мирские темы в такой день – богохульство. Признаюсь, мне не было жаль, когда добряк сказал нам, что идет к Шенстонам почитать Библию и немного поговорить с больным туберкулезом маленьким мальчиком. Но когда он сказал, что оставляет меня под присмотром мистера Марстона, я почувствовала тревогу. А вдруг мистер Марстон вернется к старым речам?
Я не знала, как поступить: мистер Блаунт быстро попрощался. Мое затруднение из-за прогулки с мистером Марстоном, должно быть, показалось ему, ничего не знавшему о том, что происходило в Мэлори, необъяснимым проявлением ложной скромности. Я спросила, как долго он планирует оставаться у Шенстонов. Он ответил: „По крайней мере полчаса, а если бедный мальчик захочет, то и час“.
Мистер Марстон, который, уверена, прекрасно меня понял, не сказал ни слова. В столь неловкой ситуации я могла лишь кивнуть и нервно улыбнуться мистеру Блаунту.
Напрасно я так волновалась – вскоре стало очевидно, что мистер Марстон не собирается потчевать меня сказками.
„Ни о ком в мире у меня нет столь высокого мнения, как о мистере Блаунте, – сказал он, – но я правда думаю, что по воскресеньям полезно ненадолго сбежать от него – я не могу говорить с ним на его языке и превращаюсь в трапписта, то есть немею“.
Я согласилась и сказала, что настолько уважаю мистера Блаунта, что ничем не могу расстроить его.
„Это и мое правило,– сказал мистер Марстон,– но пользуюсь я им немного дольше – с тех пор как получил образование.– Он грустно улыбнулся.– Примерно три года назад я научился применять его ко всем моим друзьям. Вы не представляете, как я себя иногда сдерживаю, чтобы не сказать то, что у меня на сердце, из страха, что это не понравится другим. Предположу, что было время, когда Гамлет говорил все, что придет ему на ум, прежде чем в школе печали он научился говорить: „Разбейся, сердце, ибо надо смолкнуть““[55].
Он был очень выразителен, и я подумала, что отлично знаю, что он имеет в виду. Если я по ошибке скажу какую-нибудь глупость, то могу оказаться, прежде чем пойму это, посреди такого же дикого разговора, как в лесу Пла Ильд.
В ответ на его слова я сказала, не очень находчиво:
„Какая прекрасная пьеса ‚Гамлет‛! Я пыталась копировать наброски Ретча[56], но претерпела неудачу. Лица у него так ясны и убедительны, а мои руки так слабы и неуклюжи… У меня получился лишь призрак отца, и то только потому, что он единственная абсурдная фигура в серии“.
„Да, – кивнул он, – как в опере-буфф“.
Я понимала, что мой довольно бессвязный экскурс в творчество Ретча не интересует его, хотя он слушал меня со всем возможным вниманием. Также было очевидно, что он использует правило, о котором только что упоминал, и теперь он ни в коем случае не тот настойчивый поклонник, которым показал себя в той давней сцене.
Мистер Марстон покорно подчинился моему четкому решению, что тот неприятный разговор больше не повторится.
Оставшуюся часть прогулки мы говорили о совершенно нейтральных предметах. Теперь я думаю, не заподозрила ли я больше, чем предполагалось? Если так, какой дурой, должно быть, я выглядела! Есть ли что-то смешнее демонстрации сопротивления, когда никакого нападения нет? Я была так сбита с толку, что едва улавливала смысл его слов. И только когда мы приблизились к дому, пришла в себя.
Помолчав, он сказал то, что я сейчас напишу: я вновь и вновь прокручивала это в голове и уверена, что ничего не добавила, а записала все почти дословно.
„Когда я спасся с ‚Замка Конуэй‘, – сказал он, – ни один человек на земле не хотел умереть больше, чем я. Не думаю, что на Острове был человек несчастнее. Я разочаровал дядю, сделав то, что стало большой глупостью. Я не мог рассказать ему о своем мотиве, – никто не знает о нем, так как секрет был не мой, – и все сложилось так, чтобы поставить меня в затруднительное положение и сокрушить. Я пережил самую тяжелую вещь на земле – незаслуженное осуждение. Некоторые хорошие люди, которых я научился уважать, говорили обо мне так, словно я совершил убийство. Теперь дядя понимает меня, но еще не простил. Когда я был в Мэлори, я хотел застрелиться: я был в отчаянии, злобе и ярости. Любое несчастье, которое могло случиться, там и случилось. Вдруг появились люди, которые судили меня суровее всех, и среди них тот, кто навязал мне ссору и принудил к той унизительной дуэли, в которой я хотел быть убит“.
Я слушала это с бóльшим интересом, чем показывала ему: пока он говорил, я просто молча смотрела перед собой.
„Если бы не несколько чувств, оставшихся у меня, я бы не узнал в себе жертвы кораблекрушения, который благодарил молодую хозяйку за неоценимое гостеприимство, – продолжал мистер Марстон. – Некоторые вещи человек не забывает никогда. Я часто думаю о Мэлори – я думал о вашем доме во всех далеких, глухих и диких местах, он стоит перед моими глазами таким, каким я видел его в последний раз. Моя жизнь свернула не туда. Пока жива надежда, мы можем вынести что угодно, но, кажется, моя последняя надежда почти погасла, и когда она погаснет окончательно, надеюсь, это озеро наконец подарит бедному глупцу холодную голову и спокойное сердце – поглотит меня“.
Потом – без всякой трагической паузы – он легко перешел к другим темам и ни разу не повернулся ко мне, чтобы проверить, какой эффект произвели его слова: он просто продолжил говорить, теперь беззаботно и весело. Мы задержались у входной двери. Я не хотела, чтобы он заходил в гостиную. Вот открытая дверь, холл, двор, окна – все возможности для слушателей, и мне казалось, что я защищена от любого неудобства, которое порывистый спутник мог захотеть причинить мне, воспользовавшись нашим уединением.
Однако должна отдать ему должное: казалось, он не хотел обидеть меня, тщательно сдерживая любое проявление чувств.
Он определенно очень милый и странный, и мы приятно провели время, пока стояли во дворе.
Вскоре подошел мистер Блаунт, я оставила их и поспешила в свою комнату».
Глава LV
Прощание мистера Кармела
Примерно в это время в Голден-Фрайерс был праздник. Сэр Ричард Мардайкс и сэр Гарри построили три очень красивых фонтана в верхнем конце городка, где у обоих была собственность, и их открытие стало торжеством.
Я не хотела идти и, сославшись на недомогание, осталась дома, но сэр Гарри Рокстон и мистер Блаунт, конечно же, уехали. Мистер Марстон отправился на свою ферму на другой берег, и я захотела покататься по озеру в лодке. Лодочник подвез меня достаточно близко к Голден-Фрайерс, чтобы слышать музыку – очень красивую, кстати, – но я попросила держаться в отдалении от других лодок, стоявших у берега.
Был приятный ясный день, без сильного ветра, и хотя почти наступила зима, с одной накидкой на коленях было вполне комфортно.
Мой дневник рассказывает о событиях так:
«Было, наверное, около четырех, когда я сказала лодочнику грести обратно к Дорракли. Тонкая дымка зимнего вечера начала накрывать ландшафт, и красный закат струился сквозь брешь в горах с таким завораживающим эффектом, что я попросила снизить скорость. Лодочник лишь изредка погружал весла в воду, и я смотрела на озеро, любуясь магическим эффектом.
Вдоль берега, немного позади нас, шла лодка. Я посмотрела на нее, но без всякого интереса, поскольку знала, что сэр Гарри и мистер Блаунт заказали карету вернуться назад.
До меня донеслись голоса, и один вдруг поразил меня. Лодка подошла ближе: думаю, между нами было ярдов тридцать, я даже видела, как струйки воды стекают с весел подобно жидкому металлу, темп был неспешный, и… И я услышала резкий и гнусавый голос месье Дроквилля!
Да вот же он, в черном платье, стоит на корме и внимательно рассматривает пейзаж. Лучи заходящего солнца касались его энергичных черт, не оставляя сомнений.