Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 43)
Мистер Кармел подошел ближе: его темные глаза смотрели на меня вопросительно. Он протянул руку, задумался и сказал:
– Боюсь, я поступил неправильно. Я не должен был просить о встрече с вами.
– Мы никого не принимаем – ни я, ни мама, – исключение было сделано для старого друга, который недавно заходил.
Собственный голос казался мне холодным и странным: я чувствовала гнев и презрение. Разве у меня не было на то причин? Я не подала ему руки и будто не заметила, что он предложил свою. Я видела, хотя не смотрела на него прямо, что он уязвлен.
– Я думал, что, возможно, у меня тоже есть некоторые права старого друга, – начал он и осекся.
– О, я и забыла. Точно, старый друг. – Я почувствовала, что горько улыбнулась.
– Вы смотрите на меня так, мисс Уэр, будто ненавидите, – сказал он. – Почему? Что я такого сделал?
– Почему вы спрашиваете меня? Спросите себя. Пусть совесть вам подскажет. Я думаю, мистер Кармел, вы последний человек, который должен был сюда прийти.
– Не буду притворяться, что не понял вас: вы думаете, я повлиял на леди Лорример, – сказал он.
– Это подлое и гнусное дело, – сказала я. – Не хочу об этом говорить или даже думать, но, хотя это возмутительно, я должна. У леди Лорример не было близких родственников, кроме мамы, и она намеревалась – она сказала это при мне – оставить ей деньги по завещанию. Думаю, это естественно и правильно, что люди оставляют деньги тому, кого они любят, – родне, а не незнакомцам. Я бы не жаловалась, если бы леди Лорример действовала по своему разумению и воле. Но все было иначе: нервная, с подорванным здоровьем женщина с приближением смерти была запугана людьми, одним из которых вы являетесь. Эти люди вынудили ее отдать все, что у нее было, в руки незнакомцев, чтобы вести теологические интриги, в которых она ничего не понимала. Это неестественно, жестоко и алчно. Добрая леди Лорример хотела бы одного – избавить нас от всего этого горя.
– Вы поверите мне, мисс Уэр? – спросил он еле слышно, крепко держась за спинку стула. – Я никогда не знал, не слышал и не подозревал, что леди Лорример просила или получала советы относительно того завещания, которое публично критиковалось в некоторых газетах. Я даже не слышал, что она составила завещание. Умоляю, мисс Уэр, поверьте мне.
– Я слышала, что в делах, к которым имеет отношение ваша Церковь, мистер Кармел, отклонение от истины есть добродетель. С уважением ко всему, что касается бедной леди Лорример, я больше никогда не хочу ничего слышать от вас или говорить с вами.
Я отвернулась к окну и несколько минут смотрела на улицу. Потом резко повернулась к нему. Он стоял на том же месте в той же позе: руки сцеплены, голова опущена, глаза задумчиво смотрят в пол. Мне показалось, что я вижу следы слез на его щеке.
Мое движение привлекло его внимание, и он мгновенно поднял взгляд:
– Позвольте мне сказать несколько слов. Какой бы жертвы ни потребовало мое божественное признание, я принесу ее с благодарностью Небесам. Нас не заставляют идти на эту службу – мы добровольцы. Невеста у алтаря не дает клятву свободнее. Мы поклялись подчиняться, страдать, сражаться и умирать. Предупрежденные, с открытыми глазами, мы все оставили позади: тщеславие, надежды и привязанности смертности, согласно слову Божьему, ненавидя отца, мать, сестру, брата; мы взвалили на себя тяжелый крест и следуем по кровавым следам Владыки; со слепым послушанием и отчаянным стоицизмом мы улыбаемся голоду, жажде, жаре и холоду, болезни, невзгодам, оковам и смерти. Такие солдаты, вы правы, отважатся на все, кроме предательства. Если бы мне приказали скрыть информацию от ближайшего друга, сохранить секрет или оказать влияние на указанный объект, я бы это сделал. Любая человеческая дружба для меня подчинена этим непоколебимым законам. Есть ли тут отклонение от истины? Но что касается завещания леди Лорример, я ничего не предлагал, ничего не слышал и ничего не думал.
Мне это показалось очень дерзким. Я была зла. Я снова улыбнулась и сказала:
– Должно быть, вы считаете все это очень глупым, мистер Кармел. Вы говорите, что готовы обмануть меня по любому поводу, и ожидаете, что я поверю в это.
– Конечно, вы в недоумении, – сказал он, – но у меня нет другого ответа, кроме этого: мне незачем вас обманывать – все это прошлое, неотвратимое и незыблемое, как сама смерть!
– Я не знаю и не хочу знать, с какой целью вы это говорите. Мне ясно, мистер Кармел, что с вашими так называемыми принципами вы не можете быть никому другом, и только глупец может быть другом вам. Мне кажется, вам чужды все человеческие чувства: такой человек внушает мне только неприязнь и страх. Вы стоите передо мной не как человек, но как дух – недобрый дух.
– Эти принципы, мисс Уэр, о которых вы говорите столь сурово, протестанты – самые религиозные – практикуют, как и мы, без малейших сомнений в своей войне, судебных делах, дипломатии, обычных делах… на самом деле везде, где подразумеваются враждебные действия.
Я ничего не ответила: возможно, не могла в тот момент. Я была слишком взволнована. Его спокойствие заставляло меня злиться еще больше.
– Я описал свои обязанности, мисс Уэр, – сказал он. – Ваше низкое мнение о них не может внушить мне предательство по отношению к вам. Да, я не могу быть другом в том смысле, в котором мир воспринимает дружбу. Я верен Небесам, и в величайших и самых незначительных вещах я подчиняюсь тому органу их воли, который Небеса поставили надо мной. Если бы все люди рассуждали более справедливо, подобные отношения не требовали бы обнаружения или защиты, они бы просто принимались как должное: разум выводит их из фактов нашей веры. Мы – создания Бога, который назначил Церковь толковательницей Его воли на земле.
– Каждый предатель – философ, сэр. У меня нет ни навыков, ни характера для подобных дискуссий, – ответила я, достаточно доказав свою последнюю позицию. – Я понятия не имела, что у вас может появиться мысль прийти сюда, и я надеюсь, что буду избавлена от боли видеть вас снова. Также я не хочу продолжать этот разговор, так как могу поддаться искушению сказать то, что думаю, более колко, чем хотелось бы. Прощайте, мистер Кармел, прощайте, сэр, – повторила я со спокойной выразительностью, чтобы прекратить, как я думала, его явное намерение заговорить вновь.
Он понял это. Помолчал, подумал и спросил:
– Это означает, что вы приказываете мне больше не приходить?
– Верно, – ответила я холодно и злобно.
Его рука уже лежала на ручке двери, когда он спросил очень нежно, но, как мне показалось, с волнением:
– И вы прекращаете наше знакомство?
– Да, прекращаю, – повторила я тем же тоном.
– Небеса послали мне долю печали, – сказал он, – но ни один воин Христа не приходит к могиле без множества шрамов. Я заслуживаю мои раны и покоряюсь. Мы можем долго не увидеться при иных обстоятельствах: возможно, не в этой жизни.
Он посмотрел на меня. Он был очень бледен, его большие глаза наполняла доброта.
Он молча протянул мне руку, но я не взяла ее. Он тяжело вздохнул, снова взялся за ручку двери и сказал, очень тихо:
– Прощайте, мисс Уэр… Этель, моя ученица, и да благословит вас Бог навечно!
Дверь открылась, и он вышел.
Я слышала, как закрылась парадная дверь. Этот печальный звук поразил мое сердце, как сигнал, сообщающий, что ушел мой последний друг.
Немногие люди, неожиданно предпринявшие безвозвратный шаг, даже если они поступили правильно, мыслят после этого четко. Мой собственный поступок поразил меня. Не думаю, что мистер Кармел по природе был лжецом. Думаю, в глубине души я верила ему и была уверена, что он не принимал участия в изменении завещания леди Лорример. Помню, я почувствовала раскаяние и испытала то печальное сомнение в своей правоте, которое иногда сопровождает сцену гнева. В этом состоянии я вернулась к маме, чтобы рассказать ей обо всем случившемся.
Глава XL
Дождливый день
Мама не знала точного состояния наших дел, но в общих чертах была осведомлена о положении, сложившемся во время ее замужества, и думала, что мы сможем жить на тысячу в год.
Я едва ли могла представить такую возможность, учитывая предположения мистера Форрестера. Но если бы это было так или примерно так, мы могли бы переехать в Мэлори и жить там вполне комфортно. Бездеятельная рутина маминой праздной жизни была разрушена, и, как мне казалось, она бы с удовольствием проводила дни в относительном уединении и тишине.
Все наши слуги, за исключением двух-трех, были предупреждены об увольнении. Также я получила мамино позволение произвести оценку лошадей, экипажей, хорошей посуды и прочих теперь уже ненужных вещей, чтобы подготовиться к новой жизни, а она должна была наступить, как только мистер Форрестер скажет нам, каков наш доход. Тогда останется только разумно использовать его.
Я мечтала уехать, впрочем, как и мама. Казалось, ее мало волнует наше будущее положение, и я, колеблясь между самонадеянной уверенностью и нарастающей тревогой, ожидала вестей от мистера Форрестера, зная, что они должны положить конец нашему беспокойству незнания.
Прошло почти две недели, прежде чем он вновь появился. За день до того мы получили записку, в которой говорилось, что он будет у нас в четыре, если только мы не перенесем визит. Мы и не собирались его переносить. Мистер Форрестер пришел, и я никогда не забуду нашего разговора.