Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 42)
Запах пороха, дым, пистолет на полу рассказали о том, что случилось. Застыв от ужаса, я кричала:
– Папа, папа! О боже! Не молчи! Он убит!
Я стояла на коленях рядом с ним: он еще не умер. Глаза были сфокусированы в последнем проникновенном взгляде, и рот слегка дернулся, будто он пытался заговорить. Это длилось лишь несколько секунд. Потом движение прекратилось. Его челюсть отпала. Это был конец.
Я отшатнулась, издав полный ужаса крик.
От волнения столь невероятного, как мое, люди, я думаю, одухотворяются. Кажется, мы переносимся с места на место с помощью мысли, а не действия. Мне показалось, что через секунду после того, как я покинула ту страшную комнату, я уже была у постели мисс Паунден наверху. Она спала не только с открытыми ставнями, но и с открытыми окнами. Было так тихо и дома, и на улице, что я слышала крик младенца откуда-то. Лунный свет ослепительно отражался от белого полога кровати мисс Паунден. Я потрясла ее за плечо и позвала. Она вздрогнула, и я помню странный взгляд ее широко открытых глаз, освещенных белым отражением, в ужасе глядящих на меня из тени.
– Милостивый боже! Мисс Уэр, мое дорогое дитя, почему вы здесь? Что случилось?
– Идемте со мной: мы должны привести помощь. Папа страшно ранен. Мама ничего не знает: молчите, когда будете проходить мимо ее двери.
Вместе мы спустились, неуклонно приближаясь к страшной комнате. В конце темного коридора мы видели тусклый отсвет свечи на ковре.
Когда я рассказала мисс Паунден, что случилось, ничто не могло заставить ее пойти со мной. Мне пришлось войти в комнату одной, чтобы убедиться, что папа действительно мертв. О, это было невероятно страшно. Незадолго до этого я, Этель Уэр, смотрела на своего красивого, веселого, добродушного отца, когда дым от фатального выстрела еще не до конца рассеялся! Почему рядом не оказалось милосердного ангела, который позвал бы меня на минуту раньше? Мой стук в дверь остановил бы его руку, и момент искушения прошел бы безвредно. Но уже слишком поздно – время и вечность безвозвратны.
Одного взгляда было достаточно. Я не могла дышать, несколько ужасных секунд я не могла отвести глаз от папы. Потом, тихо вскрикнув, я отшатнулась.
Я крупно дрожала, когда сказала мисс Паунден послать кого-то из слуг за сэром Джейкобом Лейком и строго приказать тому, кто пойдет, не возвращаться без доктора.
Я ждала в гостиной, пока мисс Паунден спускалась, и слышала, как она звала слуг. Вскоре была составлена записка, и слуга ушел. Я не плакала: все это время я ходила по гостиной, сцепив руки и разговаривая с собой и Богом.
Когда мисс Паунден вернулась, я умоляла ее не оставлять меня.
– Поднимемся в мою комнату и там подождем приезда сэра Джейкоба Лейка. Мама не должна об этом знать, пока он не позволит ей рассказать. Если она узнает об этом неожиданно, то сойдет с ума.
Глава XXXIX
Прощайте, мисс Уэр
Не стану описывать последующие кошмарные сцены. Когда смерть приходит в сопровождении скандала, само воспоминание о ней становится пыткой. Вульгарная и отвратительная публичность, безжалостный интерес к деталям, и над всем этим мрак самого безумного и таинственного из всех преступлений! Вы тщетно всматриваетесь в тень в поисках утешительного образа надежды и покоя, но вокруг распространяется волна, которая губит всякие надежды, взращивая раздражительность. Общественный суд выносит порицание, выискивает признаки психической агонии, которые счастливому человеку невозможно даже представить, и всю жизнь эти разговоры будут омрачать сердца тех, кто любил покойного!
Но, как говорится в пословице, старой, как сам Гластонбери[47], «каким бы длинным ни был день, а вечер наступит».
Вот мама в траурной вуали и вдовьем чепце; я тоже в глубоком трауре. Люди, приходящие осведомиться и оставить карточки. Несколько записок с соболезнованиями от близких, которые, должно быть, все-таки сделали над собой усилие, чтобы написать их, – только две или три были по-настоящему добрыми. Уход, сопровождающийся огромной и внезапной переменой в жизни, всегда приносит боль. И я не верю, что в нашем кругу больше эгоистичности или меньше добродушия, чем у тех, кто находится ниже на социальной лестнице. Мы все готовы воспринимать приятные знакомства или просто интерес как нечто большее, чем они на самом деле являются, – такова человеческая природа. Но знакомства заводятся не для того, чтобы выполнять обязательства дружбы. Будь так, знакомств было бы чрезвычайно мало. Вы не должны ожидать, что люди пожертвуют собой ради вас просто потому, что они считают вас хорошей компанией, или потому, что ваши вкусы схожи. Когда вы ступаете на дорогу, ведущую в ад, люди не пойдут с вами в долгий путь. Самое большее, чего вы можете ожидать, – это элегантного и иногда сострадательного прощания.
Примерно через две недели после смерти бедного папочки пришли какие-то юридические бумаги, которые я, мало понимая в таких делах, с одобрения мамы отправила мистеру Форрестеру (как я упоминала, он был поверенным папы).
На следующий день он приехал. Мы с мамой были в ее комнате, когда пришел слуга с короткой запиской карандашом. В ней говорилось: «Бумаги важны, о деле нужно немедленно позаботиться, чтобы избежать неприятностей». Мы с мамой были встревожены. «Дело», о котором мы раньше никогда не слышали, требовало нашего немедленного внимания. Слуга сказал, что мистер Форрестер ждет в гостиной и желает знать, может ли мама его принять. Вместо этого она попросила спуститься меня, что я и сделала.
Когда я вошла, он стоял и смотрел в окно с задумчивым и недовольным лицом, будто готовился сказать что-то неприятное. Он поздоровался и сообщил, что бумаги были предупреждением о том, что если определенные закладные не будут оплачены в установленный день, то дом и мебель будут проданы. Он увидел, как я испугалась; мистер Форрестер был очень добр – казалось, он жалел меня.
– У вашей матушки есть родственник, который понимает в делах и с которым можно посоветоваться относительно нынешних обстоятельств? – спросил он.
– Челлвуд, наверное, – начала я.
– Знаю. Но это будет трудно. Кроме того, говорят, лорд Челлвуд не сведущ в таких делах. Уверен, он никогда не возьмется за это. Мы можем попытаться, но я думаю, что это пустая трата времени и бумаги. Более того, я знаю, он за границей, в Виши, – я писал ему, чтобы убедить поручиться за эти самые закладные, но он не стал или не захотел этого делать. Впрочем, это одно и то же. Не думаю, что он будет ради кого-то стараться. Вы можете вспомнить других родственников?
– Их у нас осталось мало, – ответила я. – Они слишком дальние, и мы мало о них знаем, чтобы надеяться, что они помогут.
– Но в Голден-Фрайерс есть семья Рокстон, как-то связанная с вами?
– Остался только сэр Рокстон, и он настроен к нам совсем не дружелюбно.
– Надеюсь, мисс Уэр, вы не посчитаете меня дерзким, но вы должны выяснить, не теряя времени, в каком положении вы находитесь. Траты продолжаются. Одно я знаю точно: дела бедного мистера Уэра остались в очень запутанном состоянии. Ваша матушка знает, какая сумма находится в банке?
– Сколько денег в банке? – повторила я. – Папа сказал, пятьдесят фунтов.
– Пятьдесят фунтов! О, должно быть больше, – ответил он и посмотрел, нахмурившись, в пол. Засунув руки в карманы, он какое-то время размышлял. – Не в моих правилах действовать в одиночку, когда можно получить помощь. Если миссис Уэр, ваша матушка, пожелает, я напишу разным специалистам: мистеру Джалкоту в Голден-Фрайерс, мистеру Уильямсу в Кардайлион и двум солиситорам на юге Англии. Нам нужно узнать как можно точнее, сколько осталось денег и как обстоят дела. В банке мы выясним про состояние счета. Но я думаю, ваша мама должна понимать, что, скорее всего, она не сможет себе позволить жить так, как она привыкла. Было бы предусмотрительно и правильно рассчитать всех слуг, кроме двух или трех, без которых ей трудно обойтись. Есть ли завещание?
– Не знаю. Думаю, что нет… мама тоже так считает, – сказала я.
– Я тоже так думаю, – кивнул он. – Тем более что закон обеспечивает такое хорошее завещание, какое не смог бы составить он сам. – Мистер Форрестер подумал, а потом продолжил: – Мне очень не хочется говорить о таких неприятных темах, мисс Уэр, но тут надо либо быть честным, либо молчать. Вы и ваша матушка встретите перемену обстоятельств со здравомыслием и расположением, я в этом уверен. Но боюсь, что это будет огромная перемена. Не считайте меня специалистом и передайте это матушке. Я действую как друг. Я хочу сделать все, чтобы избежать издержек, и как можно скорее предоставить вам все факты, чтобы вы поняли, с каким случаем вы имеете дело.
Он ушел с тем видом заботы, мысли и подавленного волнения, который свойствен перегруженным работой бизнесменам.
Когда такие люди уделяют нам свое время, они дарят нам нечто ценнее самого золота. Тогда я была недостаточно ему благодарна. Размышления и годы позволили мне оценить его доброе сердце.
Я стояла у окна в маленькой гостиной, довольно темной комнате, размышляя над добрыми, но тревожными словами, при которых, как при звуке колокольчика, будто поднялся занавес нового акта моей жизни. Эти словесные ужасы добавили нового яда в мое горе. Нас ждали заурядные проблемы, которые сложнее всего переносить. В этот неподходящий момент я услышала, как слуга о ком-то объявил, и, быстро оглянувшись через плечо, увидела, как входит мистер Кармел. Я почувствовала, что побледнела. Мне показалось, что его взгляд ищет маму. Я молчала и не двигалась. В зеркале отразилась моя фигура, когда я повернулась к нему. Кого он видел? Не ту Этель Уэр, к которой привык. Утреннее платье делало меня выше, стройнее и бледнее, чем раньше. Я не ожидала его увидеть. Полагаю, выглядела я так же, как себя чувствовала: взволнованная, гордая, уязвленная, возмущенная.