Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 40)
Спустя некоторое время я смогла задать вопрос, по поводу которого доктор Дроквилль был столь категоричен. Сэр Джейкоб ответил, что ничто не мешает маме пойти и что скорее она больше разволнуется из-за запрета сделать то, что велит ей сердце.
Теперь, когда мама свободно могла пойти в дом покойной, мне показалось, что она немного испугалась. Мама выглядела больной: она почти ничего не ела последние два дня, никого не видела, кроме доктора Дроквилля и доктора Джейкоба, и ее бедная голова была полна печальных мыслей. Еще раз повторю, ее горе было неподдельным. Глазами леди Лорример она привыкла смотреть на свои собственные ранние годы. Они видели одни и те же пейзажи и одних и тех же людей, и сейчас не осталось никого, с кем можно было бы поговорить о тех временах. Мама сомневалась до самого вечера, но наконец решилась.
Мы проехали полдюжины улиц. Я не знала, на какой из них расположен дом моей тетушки. Вдруг мы остановились, и к двери кареты подошел человек, сообщивший, что оба конца улицы перегорожены цепью. Нам пришлось выйти и пройти мимо работающих мостильщиков. Солнце садилось, закатные лучи тускло освещали каминные трубы красного кирпича над крышами, но вокруг уже было темно. Тем не менее я мгновенно поняла, что это та самая улица, на которой леди Лорример прошла мимо меня.
– Это тот дом, перед которым растет дуб? – спросила я.
– Да, – ответила мама, и я вспомнила, как леди Лорример вошла в этот дом. Вспомнила женщину в странном наряде, которая мне так не понравилась, вспомнила меланхоличное и воздержанное лицо мистера Кармела. Чувство интригующей таинственности, с которым я наблюдала за ними более двух лет назад, снова вернулось. Это добавило неприятный элемент сумеркам, сгустившимся еще больше, когда мы подошли к двери.
Скоро все прояснится.
Дверь нам мгновенно открыл мужчина в черном. Еще один мужчина в черном – очень худой, с прямой осанкой и длинной шеей, землистым лицом и черными, крайне строгими глазами, – бросив на нас взгляд, молча прошел мимо. Однако через несколько шагов он развернулся и тихо и мрачно поинтересовался целью нашего визита. Я рассказала ему, кто мы такие и чего хотим. Услышав наши имена, мужчина довольно вежливо попросил нас подождать, пока он не пришлет человека, который отведет нас в комнату покойной. Добавлю, что одет он был так, как одеваются служители нашей Высокой церкви, но мне показалось, что его черная колоратка – пасторская рубашка – длиннее, чем следует. Как только он ушел, дверной колокольчик звякнул и вошла бедная женщина, держа за руку маленькую девочку. Что-то прошептав мужчине, открывшему нам дверь, она прошла мимо нас, молча поднялась по лестнице и исчезла. Почти сразу в холл спустился еще один священник в колоратке, довольно тучный, с сальным лицом и в очках. Подозрительно посмотрев в нашу сторону, он вышел на улицу, и тут же в холл вошла компания из трех человек; миновав нас, они, как и та женщина, поднялись наверх.
Тут вернулся худой мужчина и проводил нас по лестнице до первой площадки, где нас встретила леди в странном коричневом одеянии, с четками и в капюшоне, я мгновенно узнала в ней монахиню. Мы молча последовали за ней наверх. Во всем происходящем чувствовалась тайна и публичность: казалось, дом открыт для всех посетителей, никому, кто шептался с привратником в холле, не было отказано в доступе к верхнему этажу дома. Все разговоры происходили шепотом, слышался только бесконечный топоток ног, медленно поднимающихся и спускающихся по лестнице.
Наверху было еще тише. Монахиня открыла гостиную и легким кивком головы пригласила нас войти. Казалось, сердце подвело маму – так она побледнела. Я почти надеялась, что она передумает и повернет назад, ибо она колебалась: несколько раз тяжело вздохнула, прижав руку к сердцу. Но нет.
Свет, проникающий через полуоткрытую дверь, был не дневным, но свечным. Мама взяла меня за руку и молча шагнула в комнату.
Теперь я расскажу вам, что увидела. Комната была завешана черным, что, возможно, преувеличивало ее размеры – она казалась очень большой. Черная ткань закрывала окна и тянулась вдоль стен. Горели восковые свечи – очень много, и черная материя, не отражающая света, придавала всем предметам в комнате странную резкость. В дальнем конце комнаты было возвышение шириной с узкую кровать, задрапированное черной бархатной тканью, спускающейся до пола. На этом возвышении лежало тело леди Лорример, одетое в рясу с капюшоном, как я думаю, ордена кармелиток. Ее руки были сложены на груди, четки переплетены между пальцев. Капюшон закрывал голову и щеки. Все было украшено цветами. Я не хотела смотреть на умершую: эти воспоминания преследовали бы меня в дальнейшем, но меня охватило непреодолимое любопытство. Всего лишь мимолетный взгляд – и с тех пор эта картинка осталась в моей памяти, будто я лицезрела ее часами.
У подножия возвышения располагался алтарь с большим распятием; рядом на полу были расставлены огромные подсвечники. Мы были не одни: незнакомцы, проходившие мимо нас, и другие, пришедшие раньше, стояли на коленях перед распятием и молились, несомненно, за отлетевший дух. Множество распятий поменьше было развешано на стенах, и перед ними неизвестные нам люди тоже читали молитвы. По обе стороны от тела, словно статуи, стояли две монахини, перебирающие четки.
Мне казалось, что света от восковых свечей слишком много. Контраст с серым вечерним светом улицы, теменью в доме и яркостью свечного пламени имел странное влияние на мое воображение. Реальность молитв и еще более ужасающая реальность смерти возобладали над театральностью обстановки.
Я осознала глупость неудержимого желания мамы прийти сюда. Мне казалось, она упадет в обморок. Возможно, так бы и произошло, но слезы принесли ей облегчение. Это были слезы, в которых горе принимало второстепенное участие, на самом деле это был шквал истерики, которая назревала с тех пор, как мама вошла в комнату. Не знаю, сожалела ли она, что пришла. Уверена, для нее было бы лучше, если бы она этого не делала.
Глава XXXVIII
Буря
Несколько дней спустя мы с мамой беседовали в гостиной, когда дверь открылась и в комнату вошел папа с зонтиком в руке, белый как смерть. Некоторое время он стоял молча. Мы обе смотрели на него и тоже молчали.
– Дроквилль – негодяй! – вдруг сказал он. – Они забрали деньги несчастной старухи, все до последней гинеи. Я говорил тебе, что так будет, так оно и случилось!
– Что случилось? – спросила мама, все еще глядя на него с ужасом.
Я тоже застыла от страха. Никогда раньше я не видела такое отчаяние на грани безумия, как в этот момент на лице папы.
– Что? Мы разорены! Если в банке есть пятьдесят фунтов, то это все, что у нас осталось, и только они отделяют нас от бедности.
– Боже мой! – воскликнула мама, побледнев как никогда и почти шепотом.
– Твой Боже? О чем ты? Это все ты – ты заполнила дом святошами и иезуитами. Я знал, что так будет, ты – дура! – В голосе папы звучала ярость.
– Ты не можешь меня винить – это не я. Фрэнсис, ради бога, не говори так – ты сведешь меня с ума! Я не знаю, что они сделали, я ничего не понимаю! – закричала мама и разразилась беспомощным потоком слез.
– Прекрати рыдать, скоро ты будешь делать это на улицах. Это ты поняла? Ей-богу, скоро поймешь. И ты этого заслуживаешь!
С наводящим ужас взглядом бедный папа вышел из комнаты, и мы услышали, как он с треском захлопнул за собой входную дверь.
Я имела лишь смутные предположения относительно природы нашего несчастья, но волнение папы было столь велико, что не было сомнений: нас постигла настоящая беда. Мама продолжала плакать. Она была напугана и оскорблена жестокостью, столь шокирующей для того, кто обычно был весел, нежен и спокоен. Объявив себя самой несчастной из женщин, она поднялась в свою комнату, чтобы плакать там. Горничная дала ей нюхательной соли, и я, не видя пользы в своем присутствии, поспешила вниз в гостиную.
Только я вошла в комнату, как через окно увидела мистера Форрестера, старшего адвоката отца, с бумагами в руке выходящего из экипажа. Я знала, что папы нет, но так боялась, что адвокат уйдет, не пролив свет на предмет наших тревог, что поспешила вниз, чтобы сказать слуге проводить его в столовую и ни под каким предлогом не позволять уйти.
Мистер Форрестер удивился, обнаружив в столовой только меня.
– Мистер Форрестер, – сказала я, быстро подходя к нему и заглядывая ему в глаза, – что там насчет леди Лорример, и… мы правда разорены?
– Разорены? – повторил он. – О, дорогая, вовсе нет. – Он бросил осторожный взгляд на дверь и немного понизил голос: – Это просто… не знаю, как назвать. Все было сделано так искусно… Только сейчас я был в Королевском суде – обсуждал завещание с одним из лучших адвокатов коллегии, которому я отправлю краткое резюме, хотя знаю, что, скорее всего, из этого ничего не выйдет. Понимаете, все было сделано идеально: они обошли все статуты. Ее поместья перевели в деньги, то есть продали право на возврат, еще два года назад. Общая сумма достигает почти четверти миллиона, и завещание не учреждает доверительный фонд, но просто перечисляет наследство. У меня нет ни малейшей надежды сослаться на неправомерное влияние. В глазах закона леди Лорример была самостоятельным человеком, а если нет, то мы никогда об этом не узнаем.