Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 39)
Мистер Кармел удивленно посмотрел на него.
–Да, ты слеп, но у меня есть глаза. Почему бы тебе не почитать Монтеня[42]? Он говорил: Les agaceries des femmes sont des declarations d’amour[43]. Ты заинтересовал ее, но ничего от этого не приобрел. Вот она – романтичная, страстная, идеалистичная… и, сама не зная того, делает из тебя героя. Ты не тот, кем я тебя считал.
Мистер Кармел покраснел до самых висков и казался уязвленным. Его глаза были опущены.
– Почему тебе обязательно выглядеть дураком? Пойми меня, – продолжил месье Дроквилль своим мрачным и резким гнусавым голосом, – слабость человеческой натуры – это возможности Небес. Праведный человек знает, как использовать слабости с чистотой. Она не осознает положения, которое дает тебе, но ты должен понимать его возможности. Ты можешь осветить, возвысить, спасти ее.
Мистер Кармел по-прежнему стоял, опустив глаза.
–Помни, тебе нечего бояться,– менторски вещал Дроквилль.– Ты должен использовать все влияние, чтобы спасти душу и служить Церкви. Хороший солдат сражается любым оружием, имеющимся в его распоряжении – мечом, пистолетом, штыком, кулаком,– во имя своего короля. А что мне сказать о тебе? Ты – верный солдат, которому недостает решимости, присутствия духа. Ты теоретик, ученый, философ, но не человек действия. У тебя нет coup d’oeil[44], проворства, понимания великого закона там, где ему противостоит небольшое возражение. Тебе кажется невозможным выбрать между малым и бесконечным, между тем, чтобы смотреть, как грабят твоего короля, и тем, чтобы сломать пальцы вору. Неужели ты не видишь, что сила, которая повелевает, – это та же сила, что освобождает? Я думал, ты обладаешь здравым смыслом, я думал, ты обладаешь внушением. Неужели я ошибался? Если так, мы должны найти для тебя другую работу. Тебе есть что сказать?
Он замолчал на секунду, мистер Кармел поднял голову, чтобы заговорить, но, взмахнув рукой и нахмурившись, Дроквилль заставил его молчать.
–Да, я сказал тебе не спешить. Но ты не должен гасить огонь, если я сказал не разжигать камин. Взять миссис Уэр: ее самое полезное положение там, где она есть – in equilibrio[45]. Она никому не послужит, объявив себя католичкой, eclat[46] в этом деле испортит другую миссию, которую нужно провести с рассудительностью и терпением. Старик, о котором я тебе говорил, пуританин, и не должен ничего видеть или заподозрить. Пока он там живет, не может быть никакого публичного объявления. Но все должно продолжаться… А, вот экипаж – уже третий, который я слышу, – бал у леди Мардайкс закончился. Уэры поедут другой дорогой. Увидимся завтра. Сегодня ты закончишь свои обязанности здесь. Старуха наверху едва ли протянет до рассвета.
Он кивнул и вышел из комнаты так же внезапно, как пришел.
Глава XXXVII
Последний взгляд
Около одиннадцати утра на следующий день мама подошла к моей постели в накинутом халате, держа в руке записку. Я проснулась оттого, что она звала меня по имени. То, что она встала в столь ранний час после бала, говорило об одном: случилось что-то необычное. – О, дорогая Этель, это записка от доктора Дроквилля. Я так потрясена – наша тетушка Лорример умерла… – Мама разразилась слезами и, рыдая, протянула мне записку.
В ней говорилось:
«Дорогая миссис Уэр!
Вчера вечером я не мог рассказать вам печальные новости о леди Лорример. Она приехала, кажется, в прошлый вторник, чтобы умереть в Англии. После леди Мардайкс я отправился к ней домой. Она чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы принять меня. Я нашел ее в чрезвычайно встревоженном состоянии, осознающей грозящую ей опасность. Она быстро теряла силы. Поэтому я нисколько не был удивлен, когда, зайдя к ней полчаса назад, узнал, что ее больше нет. Немедленно передаю вам это печальное известие. В утешение могу сказать, что сестры, которые были рядом с леди Лорример в последние секунды, говорят, что она умерла без боли или тягот.
Я зайду завтра около двенадцати, чтобы узнать, могу ли я что-то сделать для вас.
Остаюсь искренне вашим
Ф. Дроквиллем».
Мне было очень жаль. Я даже проронила несколько слезинок, о чем чаще пишут, чем делают это. Но мама долго плакала. У нее не осталось ближайших родственников. У них с леди Лорример были общие воспоминания и симпатии, и пропасть между ними была не так уж широка. Людям молодым, какой я была тогда, старики часто кажутся призраками, присутствие которых более или менее пугает, им нет места рядом с юной порослью. Воспоминания стариков полнятся иллюзорным миром, который исчез еще до нашего рождения. Сморщенные лица и стеклянные глаза выглядывают из-за двери усыпальницы, которая вот-вот тихо закроется, чтобы запереть их внутри навсегда. Сейчас мне чуть больше сорока, но я уже чувствую, как ко мне подкрадывается одиночество, неизбежное в пожилом возрасте. Я сдаюсь, я уступаю закону природы, хотя он кажется мне несправедливым и циничным. Я больше не нахожусь среди молодых, и пропасть между нами растет. Мир создан для молодых – он принадлежит им, – а нас время делает уродливыми, презираемыми и одинокими. На самом деле это подготовка к не вызывающему сожаления уходу, ибо природа предопределила, что смерть должна как можно меньше мешать удовольствиям энергичного и отважного поколения, для которого тоже придет свой час.
Да, мама горевала сильнее, чем я ожидала. Садясь за эти заметки, я поклялась говорить правду и только правду, и я не буду скрывать, что она была эгоистичной и требовательной. Ее замужняя жизнь развивалась так, что закрепила эти привычки, но вместе с тем мама была нежной, и ее горе – искреннее горе – не стихло, как я сначала думала, после первой вспышки.
Получив записку, она захотела посетить дом леди Лорример, чтобы проститься с ней. Я никогда не могла понять утешения, которое многие люди получают от лицезрения покойных. Для меня это просто ужасно! Однако мама высказалась, что я должна сопровождать ее.
В тот же день она поехать не смогла.
Назавтра к нам зашел месье Дроквилль, и мама приняла его. Когда они немного поговорили, мама заявила о своем намерении увидеть бедную леди Лорример на смертном одре.
– Позвольте посоветовать вам не делать этого, – сказал месье Дроквилль. – Я говорю как врач. Вы причините себе много боли, и только.
– Но если я не увижу ее еще раз, я буду чувствовать себя несчастной, – умоляла мама.
– Вы не готовы к таким сценам, – возразил он. – Вы не придете в себя целый месяц.
Я присоединила свои мольбы и надеялась, что мы наконец сломим ее волю.
Дроквилль вкратце описал нам болезнь и последние минуты леди Лорример, после чего заговорил о других вещах. В конце он сказал:
– Миссис Уэр, помнится, вы как-то говорили, что хотели бы через меня вернуть браслет, который вам не подошел, когда я снова буду в Париже. Я буду там через несколько дней – могу ли я забрать браслет сейчас?
Горничной рядом не было, поэтому мама вышла, чтобы принести вещицу, и пока она отсутствовала, доктор Дроквилль сказал мне с суровым видом:
– Не позволяйте ей идти: у вашей матушки та же болезнь сердца. Но мы не можем сказать ей об этом, потому что спокойствие – самое главное для нее сейчас. Разволновавшись, она коснется пружины беды и приведет ее в действие.
– Ох, я надеюсь, она откажется от намерения пойти, – ответила я. – Но ради всего святого, доктор Дроквилль, скажите: мама в опасности?
– Нет, если не будет волноваться. Она может прожить еще много лет, но, конечно, каждая женщина с подобным недугом может легко и быстро убить себя, так что не позволяйте ей поступить опрометчиво.
Мама вернулась с браслетом, и вскоре доктор Дроквилль ушел, оставив меня крайне встревоженной. Она не отказалась от своей мысли, хотя теперь говорила о завтрашнем дне. Когда она впадала в отчаяние, когда эмоции довлели над леностью, с мамой было нелегко совладать.
Мрачное лицо доктора Дроквилля, когда он изрекал свой запрет, возбудило у меня смутные подозрения. Оно было мрачным и даже злым – ни капли доброжелательности. Я инстинктивно поняла, что у него мог быть иной мотив, вовсе не связанный с заботой о самочувствии, чтобы отвести мою маму от дома покойницы.
В то время я считала, что доктор Дроквилль опытный врач, но так как его визиты на Остров были редки, он, конечно, мог быть всего лишь советчиком. Он, безусловно, имел влияние на маму, и, я думаю, если б он постоянно жил в Лондоне, она не обращалась бы ни к кому другому. Однако при сложившихся обстоятельствах ее домашним врачом был сэр Джейкоб Лейк. При первой же возможности я написала ему, рассказав о случившемся и вложив плату. В записке я умоляла его зайти завтра около двух под любым предлогом, который он сможет придумать, чтобы решить этот вопрос.
Наступил следующий день, и в два часа, как раз когда мы собирались обедать, приехал сэр Джейкоб. Я тут же побежала в гостиную за мамой, потому что у таких занятых людей, как доктор, всегда мало времени. Когда я вернулась, он немного успокоил меня по поводу мамы, но не вполне, но прежде чем он успел закончить, в комнату вошла матушка. Доктор выразил соболезнования по поводу смерти бедной леди Лорример и сказал, что принес с собой несколько писем от нее, рассказывающих о симптомах; по его мнению, эти письма могли оказаться ценными, если возникнут дискуссии относительно природы ее заболевания.