Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 27)
Люди, которые живут в провинции, обычно считают себя важнее, чем они есть на самом деле. Я была обижена холодными фразами об «отпрысках» и так далее.
– Ну, ты обещаешь вести себя тихо? Ты не будешь дергать кошку за хвост, или жечь бумагу в камине, или требовать кекса с изюмом? – подмигнул мне папа.
– Не думаю, что она хочет нас видеть. Не думаю, что она хоть немного заботится о нас. Наверное, мама не пойдет, – сказала я раздосадованно, надеясь, что мама не окажет почтение этой надменной старухе.
Доктор Дроквилль встал, выписав рецепт:
– Ну, мне пора. Полагаю, это вам поможет. Я могу что-то сделать для вас в городе? Следующие три часа я где только не побываю!
Нет, ничего – был ответ, и этот мужчина, который почему-то нравился мне еще меньше, чем прежде, исчез; мы увидели, как его экипаж проезжает за окном.
– Вот ее записка, прочти. Полагаю, ты ее навестишь? – спросил папа.
– Конечно, я очень привязана к тете. Она была чрезвычайно добра ко мне, когда обо мне больше некому было позаботиться.
Мама говорила с большим воодушевлением – я и не думала, что она на это способна, – мне даже показалось, что я вижу слезы в ее глазах. И тут я поняла, что ей не нравится тон, в котором папа говорит о ее тетке. Наверное, он тоже понял это.
– Ты совершенно права, дорогая, как всегда, когда дело касается чувств. Ты возьмешь с собой Этель?
– Да, я бы хотела, чтобы она пошла.
– Знаешь, если она спросит, не преувеличивай моего богатства. Недавно я претерпел ужасные убытки. Я не люблю беспокоить тебя делами, и это не моя вина или небрежность, но я правда… Очень важно, чтобы она не сделала для тебя меньше, чем намеревалась, или что-то странное, или несправедливое. Клянусь честью, сейчас у нас нет даже лишней гинеи.
Мама посмотрела на него, но она уже так привыкла к тревогам подобного рода, что они не производили на нее глубокого впечатления.
– Не думаю, что она захочет говорить о подобном, дорогой. Но если она спросит, я, конечно, скажу ей правду.
Я помнила леди Лорример сквозь дымку детства и расстояние многих лет. Она приезжала к нам в Мэлори. Помню, как я спускалась по лестнице, держась за руку няни, и увидела карету и слуг во дворе. Помню, как сижу в гостиной на коленях странной леди, которая оставила смутное впечатление богатых одежд. Она говорила со мной сладким, нежным голосом и подарила игрушки, и я всегда знала, что это леди Лорример. Сколько из этого я действительно видела, а сколько додумала благодаря умению воспроизводить картинки из описания, присущему детям, я не могу сказать, но впоследствии я всегда слушала о тетушке Лорример с интересом, а теперь наконец должна была увидеть ее. Ее записка разочаровала меня, но все же мне было любопытно.
Глава XXVI
Леди Лорример
Вскоре мое любопытство было удовлетворено. После обеда мы поехали в «Майвартс», где я увидела тетку своей матери. Она сохранила фигуру. Кажется, ей было за шестьдесят, но, как и вся наша семья, она казалась много моложе своего возраста. Я сочла ее очень красивой – вероятно, такой была бы Мария Стюарт в летах, и ее красота явно не была заслугой макияжа. У леди Лорример была обаятельная улыбка, а глаза мягкие и лучистые. Спустя столько лет ее голос, когда она приветствовала нас, откликнулся во мне приятными воспоминаниями.
Пожилая дама могла быть самолюбива – одинокие люди часто такие, но она определенно была чрезвычайно эмоциональна. В ее глазах стояли слезы, когда она смотрела на меня, и это был не пристальный взгляд торговца, оценивающего картину, каким на меня иногда смотрели старые друзья матери в поисках сходства.
Вскоре она заговорила обо мне.
– Течение моих лет столь тихо, – сказала она, улыбнувшись маме, – что я забыла, когда писала тебе, и что Этель больше не ребенок. Я считаю ее хорошенькой – напоминает тебя, но это только сходство, не идентичность: твоя дочь не лишена собственной изюминки. Я не боюсь говорить все это при тебе, дорогая, – повернулась она ко мне. – Думаю, Этель, в мире, где люди без крупицы добродетели всегда вырываются вперед, те, кто обладает красотой, должны знать об этом. Но, моя дорогая, – сказала она, снова взглянув на меня, – красота не длится вечно. Твоя мама чудесно сохранилась, но я… Когда-то я была красивой девушкой, как ты сейчас, и посмотри, кем я стала! – Она процитировала Корнеля:
Простите, что дополняю приятные истины небольшой неудобной моралью. Она нынче выходит в свет?
Мама рассказала ей о планах на меня.
– Так же неизбежно, как ты выведешь ее в свет, отец выдаст ее замуж, и я тогда дам ей бриллианты. Напиши мне, когда все устроится или состоится. В этом отеле всегда знают, где меня найдет письмо, когда я путешествую. Нет, не благодарите, – перебила она нас, – я видела бриллианты леди Римингтон и настаиваю, что у твоей дочери украшения будут еще лучше.
У Ребекки Торкилл, нашей экономки в Мэлори, была поговорка: «Нет ничего более благодарного, чем гордость». Кажется, тетушка Лорример нравилась мне больше за похвалы моей внешности, чем за щедрые намерения относительно свадебных бриллиантов. Но и за то и за другое я могла выразить благодарность только взглядом. Вернее, я уже начала благодарить ее, но, как я уже сказала, она не хотела слышать ни слова и нежно притянула меня к себе, улыбнувшись.
Потом они с мамой беседовали. Леди Лорример оказалась той еще сплетницей, она с интересом поглощала все мамины новости и попутно рассказывала ей байки о стариках, которые фигурировали в этих историях. Но отдам ей должное, мне казалось, в ее рассказах не было ни капли злобы. Рисуемые ею живые образы забавляли меня, хотя я ничего не знала об оригиналах, и чем дольше я сидела с ней, тем сильнее убеждалась в добродушии этой женщины.
Однако бóльшая часть разговоров проходила шепотом, и она отослала меня со своей горничной в другой конец комнаты взглянуть на фарфор, который был куплен для шкафчиков лондонского дома, который почему-то пустовал. Когда я вернулась, они с матушкой все еще соприкасались головами и говорили с тем же оживлением.
Я снова села рядом с ними – и так ведь растягивала осмотр фарфора как могла. Леди Лорример нежно погладила меня по голове, наверное, даже не вспомнив, что я отсутствовала. Они обсуждали тему, которая тяжким грузом лежала на моей душе с тех пор, как месье Дроквилль вошел в нашу столовую утром.
–Не знаю,– сказала наша родственница,– месье Дроквилль – хороший врач, но мне кажется, он слишком зациклился на болезни мистера Кармела. Или болезненности. Не думаю, что мистер Кармел действительно в опасности или с ним что-то не так. По крайней мере не больше, чем с любым другим некрепким молодым человеком, кроме того, что временами он простужается. Еще три года назад, когда я впервые с ним познакомилась,– ах, какой он был очаровательный!– месье Дроквилль сказал мне, что бедняга не проживет и двух лет, зато сегодня, когда я спросила его о самочувствии мистера Кармела, он позволил ему прожить еще три года. Если он продолжит убивать его с такой же скоростью, то мистер Кармел проживет столько же, сколько Старина Парр[19]. Кстати, до вас дошел слух о сэре Гарри?
– Сэров Гарри очень много, – пожала плечами мама. – Вы имеете в виду сэра Гарри Рокстона?
– Конечно, его! Вы слышали что-нибудь о нем?
– Ничего, кроме той старой истории, – ответила мама.
– И что это за история?
– Он ненавидит нас всем сердцем и душой и никогда не упустит возможности насолить как можно сильнее. Этот человек дважды мешал моему супругу попасть в Палату общин, но и это еще не все. У Рокстона были возможности жестоко опозорить моего мужа. Если бы вы знали, какое зло он нам причинил и каких огромных судебных издержек нам стоило оправдать доброе имя, вы бы сказали, что ни разу не слышали ничего столь безжалостного, более дурного и…
– Естественно, – прервала маму леди Лорример, – я не собираюсь защищать мистера Рокстона. Могу только сказать, что он всегда был гордым, злопамятным и яростным мужчиной. Могу понять, моя дорогая Мейбл, что ты плохо к нему относишься, как и твой муж. Но если бы он относился к вам так же, как вы относитесь к нему, ничего хуже нельзя было бы представить. Знаешь, он всегда нравился мне больше, чем твой Фрэнсис, и тогда, и сейчас. – Она похлопала маму по руке. – Воспользуюсь привилегией престарелой родственницы и скажу, что ничего не могло быть глупее твоего отношения к сэру Гарри, кроме, конечно, выбора супруга. Полагаю, Фрэнсис Уэр один из тех мужчин, кому противопоказано жениться. Он, безусловно, умный человек, но в некоторых отношениях – и это очень важно! – ведет себя как дурак. Гарри Рокстон был бы гораздо лучшим мужем. Я всегда считала его более красивым, более способным, чем Фрэнсис, и ему присущи все мужские характеристики разума. Не говоря уже о его несравненно большем богатстве, что ты в свое время сочла вопросом, недостойным внимания. Единственное, что не в его пользу, так это то, что он на несколько лет старше.
– Почти на двадцать, – уточнила мама.
–Ну, моя дорогая, мужчина с его внешностью и властным характером выглядит лучше молодого. Помнишь ответ старого французского маршала молодому франту, который спросил его о возрасте? Je ne vous le dirai pas precisement; mais soyez sur qu’un âne est plus âgé à vingt ans qu’un homme ne l’est à soixante[20]. Не скажу, что это честно описывает Фрэнсиса Уэра, но… Я же прекрасно помню, как он был великолепен, когда сватался, однако такие таланты, как у него, если нет более существенных дарований, делаются все менее привлекательными по мере взросления мужчины и воспринимаются как легкомыслие. – Она вздохнула. – Сказать по правде, я уверена, дорогая, что Гарри Рокстон и правда ненавидит вас обоих, и он из тех мужчин, которые дают почувствовать свою ненависть. Время для прощения прошло. Когда огонь романтики угасает, металл, который мог бы принять другую форму, остыв, твердеет. Боюсь, он никогда не простит и не изменится, и вы оба должны осознавать его настойчивую враждебность. Но, говоришь, в последнее время ты о нем ничего не слышала?