Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 25)

Высказавшись с известной резкостью, сэр Реджинальд налил себе кларету, передал графин мистеру Дэвиду Ардену и, прикрыв глаза, настроился не то слушать, не то дремать.

– Город или сельская местность, Ист-Энд или Вест-Энд – мы равно заинтересованы в том, чтобы не подпускать грабителей к нашим карманам, – изрек Дэвид Арден. – Я согласен с мистером Лонгклюзом по всем пунктам его речи относительно нашей полицейской системы, хотя саму речь и не слышал.

– А точно известно, что беднягу ограбили? – осведомился Вивиан Дарнли.

– У него забрали все ценности, которые он имел при себе, – заверил мистер Лонгклюз.

– Но ведь бывает, что убийца грабит жертву, исключительно чтобы скрыть истинный мотив преступления, – упорствовал Вивиан Дарнли.

– Это правда; но, следовательно, в данном случае должен быть этот самый мотив, – возразил мистер Лонгклюз, улыбаясь не без некоторого высокомерия. – Согласитесь, нелегко угадать, что двигало убийцей, когда он напал на небогатого добродушного содержателя меблированных комнат, чьи лета исключают саму мысль о ревности; и притом же это был безобиднейший, учтивейший человек. Признаюсь, джентльмены: если бы меня обязали найти иной мотив убийства, кроме очевидного – жажды наживы, – я оказался бы в полном замешательстве.

– Во время своей поездки в Пруссию, – заговорил Вивиан Дарнли, – я видел в двух разных тюрьмах двоих убийц – женщину и немолодого мужчину. Обоих уличили, оба были приговорены к смертной казни; судьи ждали только, чтобы эти люди сами признали свою вину. Как известно, в Пруссии не казнят преступника, пока он сам не скажет: я виновен. Так вот, женщина созналась. И она, и мужчина демонстрировали впечатляющую выдержку ровно до тех пор, пока, по чистой случайности, не возникли подозрения. И что же выяснилось? Каждые два-три года эти мужчина и женщина умерщвляли людей ядами или иными способами, и длилось это чуть ли не полжизни каждого из злодеев. Эти тайные убийцы, не имея абсолютно никаких внятных мотивов – ни личных, ни корыстных, – совершали свои преступления, побуждаемые, как заявила женщина, исключительно жаждой убивать. Я думаю, эта жажда сродни безумию; но в других аспектах прусские изверги не были безумны. И разве не может подобное случаться в других странах, джентльмены? Говорят, полиция получила бы ключ к разгадке через иностранные монеты и банкноты, не будь они уничтожены.

– Убийца имел сообщников, – объяснил мистер Лонгклюз. – В таком людном месте, как «Салун», одному не справиться, а что до описанной вами формы сумасшествия, она крайне редка. Едва ли кто поверит, будто в «Салуне» действовала шайка безумцев, что француз был умерщвлен из чистой страсти к человекоубийству. Нет, общественность будет придерживаться версии насчет мотива жестокого, но зато понятного – того, который движет разбойником с большой дороги.

– В газетах писали, – вступил Дэвид Арден, – что вы, мистер Лонгклюз, дали показания, по которым вроде как можно опознать преступника.

– Я слежу за конкретным субъектом, – кивнул Лонгклюз. – Обстоятельства и впрямь подозрительные. Скоро на это дело прольется свет, а пока следствие прощупывает почву.

– Это утешает! А недурное жалованье, оказывается, можно получать за прощупывание почвы, – вдруг выдал, открывши один глаз, сэр Реджинальд. – По-моему, нет в мире другой нации, которой бы так не повезло с правительством, как нам, британцам. Наши купцы и прочие коммерсанты богаты исключительно по прихоти удачи, от них самих зависит не более, чем от Пресвитера Иоанна или Лунного человека. Выпейте кларету, мистер Лонгклюз, и передайте графин дальше.

– Нет, благодарю, мне уже хватит.

Засим мужчины, словно по уговору, вышли из столовой и двинулись по широкой лестнице в гостиную к дамам.

Глава XIX. В комнате миссис Танси

Закрытая дверь гостиной приглушала звуки музыки и смех. Едва дверь открыли, музыка стихла; джентльменов встретили мерцание свечей и восхитительный аромат чая.

– Умоляю, мисс Арден, не дайте нашему вторжению прервать ваш сеанс музицирования, – сказал мистер Лонгклюз. – Когда мы поднимались по лестнице, я как будто слышал пение.

Он подошел к фортепьяно и очутился рядом с Элис Арден. Она не стала ни петь, ни играть, однако Вивиан Дарнли нашел, что ей интереснее, чем обычно, беседовать с мистером Лонгклюзом, который, одну ногу водрузивши на стул, перегнулся через спинку и в таком положении говорил что-то юной леди.

– Слушай, Реджинальд, мне нужно навестить, как обычно, Марту Танси. Наверное, она у себя в комнате. Я незаметно отлучусь и так же незаметно вернусь, – шепнул брату Дэвид Арден.

С тем он и удалился. Он тихонько закрыл за собой дверь и стал медленно спускаться по широкой лестнице, между тем как в его уме теснились смутные догадки и неясные образы. У большого окна он помедлил, озирая пейзаж, столь угрюмый и столь знакомый. Ослепительная, как бриллиант, луна была уже в самой вышине; ярко сияли звезды. Опершись на оконную раму, Дэвид Арден стоял, погруженный в размышления.

Дядюшка Дэвид был человеком импульсивным; имея сангвинический темперамент, он всегда действовал быстро и решительно. При ясном уме да с такими качествами характера Дэвид мог бы сделаться отличным генералом. Едва ему приходила идея, он уже не успокаивался, пока не прорабатывал ее досконально. За свою жизнь он испытал целый ряд таких озарений, и все они, сопровождаемые концентрацией умственных сил, немало добавили к его капиталам. Пожалуй, для мира коммерции такой темперамент неидеален, однако природную азартность не могли обуздать ни привычка к расчетам, ни отдельные примеры из жизни; сей огонь, будучи зажжен, исподволь влиял на поступки Дэвида Ардена.

Вот и теперь им владела идея туманная, далекая от рациональности, но мистер Арден многого от нее ждал, считая нашептанной внутренним голосом. Мистер Арден уже некоторое время пестовал эту идею. Сначала она как бы нагревалась, затем дошла до кипения, наконец, забурлила и забулькала. Процесс не прекращался, пока мистер Арден ужинал у брата и поддерживал разговор за столом. Когда же от идеи повалил пар и давление возросло настолько, что потребовались действия, дядюшка Дэвид решительно направился к Марте Танси, с которой его связывала давняя дружба. Как я уже сообщил, он задержался на лестнице, вперивши взор в заоконный пейзаж. Луна была великолепна, ясные звезды казались тысячей глаз, что устремляют взоры вниз, желая видеть доблесть и настойчивость смертного, отмеченного особой миссией.

Идея возникла, ибо Дэвид Арден, как и многие люди, сходные с ним по темпераменту, имел тайную склонность поэтизировать жизнь. Он посмотрел в окно вроде бы просто так – но вид ночных небес, осиянных вечными светилами, внезапно настроил его на возвышенный лад, словно он вступил под своды собора.

«Воистину, перед вечным долгом все мы лишь песчинки, лишь тени. Быть может, нам суждено продолжиться в иных пределах, как вот эти негасимые небесные огни – в блаженстве или в страдании, равно нерушимых; если так, что будут значить труды и беды земной жизни в сравнении с законом, определившим наш удел? Господи, помоги нам! Зачем я упорствую в своем бесплодном расследовании? Что мною движет – желание отомстить или совесть? Уж не путаю ли я слабые уколы последней с варварской жаждой крови? Нет, вряд ли. Я никогда не культивировал в себе злобу; мне противно карать кого бы то ни было. Но убийство есть преступление против самого Господа, который возложил на человека обязанности и внушил ему любовь к родным, дабы не угасал в нем пыл. Так дерзну ли я пренебречь этими обязанностями, любя несчастного Гарри, брата моего?»

Дверь гостиной была приоткрыта (ночь выдалась душная), и сквозь эту щель до мистера Ардена донеслись звуки томной и страстной арии, исполняемой чистым, великолепно поставленным баритоном. Сколь ни были эти звуки сладостны, мистер Арден похолодел; сердце его сжалось, словно инстинкт шепнул ему: это поет чужак. Спустя секунду шепот наития подтвердило сознание. Подозревать можно было только Вивиана Дарнли – но он петь не умел; впрочем, находись даже в гостиной сто человек, Дэвид Арден, как ему казалось, испытал бы точно такой же суеверный трепет и интуитивно узнал бы в исполнителе – Лонгклюза.

«Чем так гадок мне этот голос? Почему я чувствую фальшь в этой страстной арии? Откуда в этих сладких звуках подспудный диссонанс, вызывающий оторопь?»

Такими вопросами задавался Дэвид Арден; одна его рука по-прежнему лежала на оконном переплете, голову он повернул в сторону гостиной. Так он стоял, морщась словно от физической боли. В оцепенении почти колдовском он дослушал арию до конца, вздохнул и помотал головой, стряхивая финальные аккорды.

«Не понимаю, зачем мне понадобилось слушать. Лицо… голос… да что такого в этом человеке? Наверно, я просто болван; но я не властен над своими подозрениями и должен проверить свою мысль».

Медленно он спустился по ступеням, прошел через холл и в прежней глубокой задумчивости шагнул в коридор, который вел к комнатке экономки. В этот час старушка обычно не бывала занята. Мистер Арден постучал, и знакомый голос пригласил его войти.

– Как дела, Марта? – спросил мистер Арден, перешагивая порог.

– Ах, это вы, мастер Дэвид! Кому ж и быть, как не вам!