Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 15)
– Кажется, папа серьезно болен, – выдохнула Элис, передавая леди Мэй бумагу, так в ее руке и трепетавшую.
– Гм. Да. Не волнуйтесь, опасность явно преувеличена. Скорее, принесите хересу с водой! Дорогая моя, у вас испуганный вид. Сядьте, милочка. Вот так. Подобные послания всегда пишутся в панике. Что вы намерены делать?
– Поеду к папе, разумеется.
– Да, пожалуй, вам следует ехать. Но что это за место? Твайфорд, «Королевский дуб»? Прошу вас, мистер Дарнли, найдите в справочнике Твайфорд. Не иначе, это город с собственным почтамтом. Как предусмотрительно здесь написано, что этот Твайфорд стоит на Дуврском тракте.
Вивиан Дарнли все это время с тревогою глядел на Элис. Он начал листать справочник и через несколько секунд объявил:
– Да, город с собственным почтамтом, всего в тридцати шести милях от Лондона.
– Спасибо, – сказала леди Мэй. – А вот и херес, хвала Господу. Выпейте, моя милая. Вы ведь возьмете с собой Луизу Дайепер? Конечно, возьмете. А поедете в моем экипаже, и я отправлю с вами лакея, который за всем проследит. Когда вы намерены ехать?
– Немедленно, сию минуту; спасибо, дорогая, я у вас в долгу!
– Ваш брат поедет с вами?
– Нет. Вы ведь знаете, милая, папа его до сих пор не простил, они не виделись уже около двух лет. Появление Ричарда только раздражит папу.
И мисс Арден поспешила к себе в комнату и немедленно с помощью камеристки занялась подготовкой к отъезду. Экипаж, будто по волшебству, возник у крыльца. Мистер Лонгклюз откланялся. То же самое сделал Ричард Арден, предварительно сказав слуге, снаряженному сопровождать мисс Арден:
– Если возникнут затруднения, немедленно телеграфируйте мне. Вот мой адрес.
– Возьмите это, милая Элис, – произнесла леди Мэй, – положите в сумочку. Ваш отец так недальновиден, пожалуй, он не догадался прихватить с собой деньги в достаточном количестве. К вашему приезду сэр Реджинальд уже будет чувствовать себя лучше, сами увидите. Благослови вас Господь, дорогая.
И леди Мэй расцеловала Элис, проявив столько сердечности, сколько могла себе позволить без риска поделиться со своей юной подругой толикою румян и белой пудры, которые поддерживали внешнюю свежесть ее лица.
Элис бегом сбежала по лестнице; следом за ней устремился Вивиан Дарнли, карауливший под дверьми гостиной. Он помог Элис усесться в экипаж, приник к окошку и проговорил:
– Надеюсь, вы не поверили чепухе, которую слышали из уст леди Мэй, – насчет мисс Грейс Мобрей? Заявляю вам, что это полный бред. Я ужасно сконфузился, но ведь вы понимаете, что это неправда?
– Я не слыхала от леди Мэй ничего серьезного. По-моему, она просто пошутила. Сейчас меня волнует только папа! Скорее бы оказаться с ним рядом!
Мистер Дарнли сжал руку мисс Арден; экипаж тронулся. Стоя на крыльце, позабыв, что рядом находится лакей, мистер Дарнли глядел вслед экипажу, который быстро удалялся в южном направлении. Когда экипаж исчез из виду, Вивиан Дарнли испустил глубокий вздох и произнес едва слышно: «Господь да благословит тебя!» – обернулся, увидел перед собой напудренного лакея, вскинул голову и прошел обратно в гостиную, где ждала леди Мэй.
– Мне сегодня не до оперы, о развлечениях и речи быть не может, – изрекла леди Мэй. – А вы поезжайте. Займите мою ложу, Джепсон вас проводит.
Ясно было, что эта добрая душа тревожится об Элис и что теперь, после ухода Ричарда Ардена, ей желательно остаться одной. Поэтому Вивиан покинул леди Мэй, но отправился не в оперу, о нет. В состоянии романтической меланхолии он мерил шагами террасу целый час, пока луна не выплыла и не посеребрила кроны деревьев в парке.
Глава XII. Сэр Реджинальд Арден
Человеческий разум устроен по образу калейдоскопа, то есть вся картина, его занимающая, меняется, стоит только случиться заминке или встряске, хотя бы и не более сильной, чем дрожь. Вот почему да не вообразит читатель, что болезнь отца (без сомнения, внушающая тревогу) могла занимать все мысли Элис Арден в каждый момент ее путешествия. Весьма часто в эти мысли вторгалось некое видение – очаровательное, если быть объективным, – и тогда сердце Элис сжимала неведомая прежде, а впрочем, несильная боль. Речь идет о юной девушке с золотистыми волосами, сияющей кожей и большими синими глазами, чье хорошенькое выразительное личико намекает на веселый нрав, уверенность в себе и лукавство, близкое к коварству.
Элис тревожилась из-за необдуманных слов простодушной леди Мэй, а также явного смущения Вивиана Дарнли при упоминании имени Грейс Мобрей. Всерьез хлопотать о союзе, насчет которого леди Мэй просто пошутила, было, по разумению Элис, вполне в духе дядюшки Дэвида, который хотел счастья обоим молодым людям. Гордость, однако, упирала вот на что: если мисс Элис Арден нравится Вивиан Дарнли, это ничего не значит. Они просто вместе росли – так уж вышло. Она как будто тоже нравится Вивиану; только ведь он ни разу не заговорил о своих чувствах. Почему, спрашивается? И не глупо ли ей, Элис, питать симпатию к дальновидному молодому эгоисту, который, вне всякого сомнения, подумывает о браке по рассудку или по расчету с Грейс Мобрей? О, этот холодный, жестокий, гадкий мир!
А с другой стороны, имел ли Вивиан причины заговорить? Имел ли причины надеяться, что его выслушают с благосклонностью? Хвала небесам, Элис для него всегда была одной из милых подруг детства. Не о чем сожалеть; некого винить. Просто юноша, которого Элис привычно считала своим воздыхателем, того и гляди будет принадлежать другой девушке. Элис чувствует уколы ревности; нет, просто укольчики; это со всякой девушкой случается, и нечего тут выводить теорию. Так мисс Арден убеждала себя; но прелестное личико Грейс Мобрей продолжало всплывать перед ее мысленным взором, каждый раз вызывая легкую сердечную спазму.
Но вот образ Грейс Мобрей вытеснила новая забота. По мере того, как шло время и сокращалось расстояние, приближая миг решительных действий, усиливались и дурные предчувствия Элис Арден. Экипаж находился уже в шести милях от Твайфорда. Сердце мисс Арден давало сбои – то билось неистово, то словно замирало. Окошко было открыто; перед Элис расстилался незнакомый пейзаж, прекрасный в свете безмятежной ослепительной луны. Какое известие ждет Элис в гостинице, к которой она так стремительно приближается? А вдруг все очень, очень плохо?
– О Луиза! – то и дело взывала мисс Арден к своей камеристке. – Как там будет, в гостинице? Как ты думаешь, Луиза, ему полегчало? Ведь, наверное, полегчало? Расскажи еще раз, как он перенес тот, первый приступ и как поправился? По-твоему, он и теперь поправится? О милая Луиза! Ведь он снова будет здоров? Ответь мне! Скажи, что он поправится!
Так молила об утешении и помощи бедная перепуганная Элис Арден, пока за поворотом не явилось темное пятно – рощица вязов; в следующую минуту возница уже натягивал поводья перед вывеской «Королевский дуб».
– О Луиза! Мы на месте! – выдохнула юная леди, трепещущей рукой вцепившись в запястье камеристки.
Дверь была закрыта, но светились окна холла, а также одно окошко на верхнем этаже.
– Не стучите – позвоните в колокольчик! Вдруг он спит; дай-то Бог, чтобы спал! – сказала Элис.
Дверь открылась по первому зову; метнувшись к окошку экипажа, официант увидел бледное, как простыня, лицо с парой огромных, распахнутых в страхе глаз и услышал вопрос:
– Меня вызвали телеграммой к пожилому джентльмену, который лежит здесь больной. Как он?
– Ему полегчало, мэм, – отвечал официант.
Исторгнувши долгое, едва слышимое «О!», сцепив пальцы и закатив глаза, Элис Арден откинулась на спинку сиденья; внезапные слезы, пролившись двумя ручьями, принесли ей облегчение. Да, ему гораздо лучше, приступ миновал, правда, пожилой джентльмен еще ни слова не произнес. Он, кажется, изнурен; по распоряжению доктора, ему дали выпить кларету, и он заснул здоровым, крепким сном, он и сейчас спит. Тотчас была послана новая телеграмма, но молодая леди отправилась в путь, прежде чем добрая весть дошла до Честер-Террас, 8.
Мисс Арден выбралась из экипажа и вошла, сопровождаемая камеристкой, в старинную, по-домашнему уютную гостиницу. Она готова была упасть на колени и вознести хвалу Создателю; но истинная вера, как и истинная любовь, стыдится являть свой пыл там, где нет уверенности в понимании.
На цыпочках, едва дыша, ведомая гостиничной служанкой, Элис перешагнула порог комнаты, где лежал ее отец, и замерла у постели. Вот он, папа: он желт и сухопар, его желчное лицо надменно даже теперь, когда он спит, тонкие губы и тонкий нос почти прозрачны, дышит он по-детски глубоко и ровно. Элис не видела в этом лице того, что заметил бы любой посторонний человек. Для нее это было лицо папы, и только. Себялюбивый и взбалмошный, если угодно – резкий, если совсем начистоту – жестокий и злой старик, он гордился дочерью, и в его изнуренной прожитыми годами голове зрело множество планов и прожектов, в коих дивная прелесть Элис выступала талисманом, о коих сама Элис не догадывалась и кои сэр Реджинальд Арден усиленно обмозговывал как раз в ту минуту, когда был захвачен врасплох предвестником припадка.
Версия доктора оказалась правильной. Сэр Реджинальд действительно тем утром пересек Английский канал, да не один, а с таким именно попутчиком, какого может пожелать себе во французское купе джентльмен, направляющийся домой. Попутчик этот был лорд Уиндерброук.