Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 16)
Лорду Уиндерброуку перевалило за пятьдесят. Он томился по Элис, которую видел довольно часто. В свете считалось, что он не прочь жениться. Его поместье приносило доход. Он всегда придерживался принципов благоразумия и выпестовал в себе характер. Более того – ему принадлежали закладные на поместье сэра Реджинальда Ардена, выплачивать проценты по которым сэру Реджинальду стало чрезвычайно тяжело. Приятели возвращались с курорта Виши, где недолгое время лечили подагру. Сэр Реджинальд позаботился о том, чтобы обратно плыть с лордом Уиндерброуком; последнему было известно, что при желании сэр Реджинальд бывает милейшим из попутчиков. Кроме того, лорд Уиндерброук питал к сэру Реджинальду симпатию, какую джентльмен всегда чувствует к кровным родственникам дамы своего сердца.
Баронет, имея обыкновение рвать или сжигать почти все свои письма, сохранил одно из них – то, благодаря которому удалось вызвать его дочь в «Королевский дуб». По мнению баронета, письмо было составлено очень ловко: занятное, легкое, с кое-какими лондонскими сплетнями. В купе сэр Реджинальд читал отрывки из него лорду Уиндерброуку – к удовольствию последнего. При расставании лорд Уиндерброук спросил, нельзя ли ему нанести визит в Мортлейк.
– Ваш визит доставит мне огромное удовольствие. Приезжайте, если только не боитесь, что дом рухнет и мы будем погребены под обломками. Как вам известно, ремонта не было со времен моего дедушки. Лично для меня Мортлейк скорее караван-сарай, место, где можно остановиться на ночь-другую. Положительно, там все разваливается. Однако вас это смущать не должно – меня ведь не смущает.
Так они договорились о дружеском визите. Море было неспокойное. Пэр и баронет жестоко страдали от качки. На английской земле их пути разошлись как-то сами собой. По мере приближения к Лондону баронет все сильнее трусил – видимо, на то были свои причины. Он высадился в Дроворке с одним чемоданом, несессером и зонтиком, отправил камердинера с остальным багажом на поезде, а сам занял место в почтовой карете и, выдержав одну перемену лошадей, добрался до «Королевского дуба» в том состоянии, в каком мы его впервые увидели.
Доктор заверил хозяина гостиницы, а также гостиничную прислугу, что придет взглянуть на больного во втором часу ночи, ибо опасается, как бы не вернулись опасные симптомы. Аристократическая наружность пациента, его платье и багаж, а также адрес в фешенебельном районе столицы, куда была отправлена телеграмма, зародили в ученом муже надежду, что судьба наконец-то соблаговолила дать ему пресловутый шанс.
К тому времени Луиза Дайепер, неустанно работая языком, до всех в гостинице донесла тот факт, что в номере верхнего этажа лежит не кто иной, как сам сэр Реджинальд Арден, баронет, а также сообщила массу других потрясающих сведений, из коих не каждое могло бы пройти проверку на подлинность. Житие сэра Реджинальда прослушали, едва вступивши в холл, доктор и его приятель священник, наивнейший среди клириков (будучи любопытен, как всякий джентльмен из глуши, он согласился сопровождать доктора в ночном визите); а прослушав, прошли к больному, у постели которого застали мисс Арден и ее камеристку. На часах была четверть второго. Доктор шепотом дал мисс Арден полный отчет о состоянии ее отца, произвел еще один осмотр и заключил, что поводов для беспокойства нет.
Не кичись пастор своими манерами, удовольствуйся он простым поклоном при прощании с настоящей леди, той ночью никто не услыхал бы голос больного – и, пожалуй, это было бы к лучшему, принимая во внимание обстоятельства.
– Уверяю вас, мэм, что утром сэр Реджинальд будет в полном порядке. Какое удовольствие наблюдать сон столь спокойный, – с благоговением шептал пастор. – Так спит лишь тот, чья душа безмятежна, кто пребывает в ладу с самим собой.
В сопровождение сей благочестивой речи пастор со смиренной улыбкой отвесил неуклюжий поклон. Увы, он не учел, что позади него стоит столик, а на столике – декантер с кларетом, графин с водой и два стакана. Столик опрокинулся, посуда разбилась вдребезги. Баронет резко сел на постели и принялся озираться под смущенный возглас пастора «Боже милосердный!».
– Это что такое? – раздался свирепый фальцет баронета. – Какого дьявола? Где Крозер? Где мой лакей? И где я сам нахожусь – ответит мне кто-нибудь или нет, черт возьми?
Не закрывая рта, баронет на ощупь – и тщетно – искал шнурок колокольчика, явно намеренный устроить в гостинице переполох.
– Где Крозер, я вас спрашиваю? Куда подевался мой слуга? Он на поезде поехал; ну и где он? Бросил меня, каналья, дьявол! Я один! Где я? Что это значит? Чего молчите – языки проглотили, что ли? Есть среди вас кто-нибудь говорящий?
В ужасе от выражений обладателя «безмятежной души» пастор воздел руки к небесам. Элис перехватила костлявую кисть отца, стала рядом с ним, зашептала ему на ухо что-то успокоительное. Однако выпуклые карие глаза сэра Реджинальда продолжали сверлить лица незнакомцев, а рука, которую сжимала Элис, трепетом своим предвещала бурю.
– Скажет мне кто-нибудь, что вы тут замышляете и какие интриги плетете? Скажет мне кто-нибудь, где я нахожусь?..
Далее сэр Реджинальд проскрипел еще пару фраз, которые крайне смутили почтенного пастора.
– Вы прибыли сюда, сэр Реджинальд, примерно шесть часов назад; состояние вашего здоровья внушало опасения, сэр, – с авторитетным видом отчеканил доктор, приблизившись к пациенту. – Но мы, надеюсь, хорошо вас обиходили. Что до места, где вы сейчас обретаетесь, – это лучшая гостиница города Твайфорда под названием «Королевский дуб»; стоит она на тракте между Дувром и Лондоном. А мое имя Проуби. – А это, это вот что такое? – пронзительно крикнул баронет, хватая с прикроватного столика один из пузырьков, выдергивая пробку и нюхая содержимое.
– Святые небеса! У меня во рту неописуемо гадкий привкус; от какой бы это дьявольской мерзости, думаю? Вот, значит, от какой – от асафетиды[24], будь она неладна! Мой личный врач – а он дело знает – говорит, что асафетида для меня все одно что яд! Если у меня пищеварение расстроится – все, я пропал! Поминай как звали! Слышите, любезный? О, неужели здесь не нашлось никого с каплей здравого смысла или хотя бы крупицей милосердия, чтобы не дать этому извергу отравить меня – в прямом смысле отравить? Господи! Мой сын отомстит – я велю ему! Моя родня добьется петли для этого скота, если я отдам Богу душу!
Так разорялся сэр Реджинальд, но, несмотря на бешеное негодование, в его тонком голосе сквозили истерические ноты, и казалось, он вот-вот разрыдается.
– Хорош доктор! Кто за ним вообще посылал? Я лично этого не делал. Кто уполномочил его пичкать меня снадобьями? Душой клянусь – здесь попытка отравления! Я джентльмен, я баронет; пристало ли мне питаться строго по часам? А ведь это неизбежно при теперешнем моем расстроенном пищеварении! И он еще именует себя доктором! И, верно, рассчитывает, что ему заплатят! Не дождется!..
Тирада была завершена непотребным словом.
Впрочем, ни финальное ругательство, ни речь в целом ни в малейшей степени не впечатлили доктора. Надменным тоном, «в сторону» (то есть в адрес мисс Арден) он заметил, что не появится у больного, «пока не будет приглашен», и удалился, с подчеркнутой учтивостью простившись с молодой леди и не обращая внимания на ее отца.
– Я, сэр Реджинальд, не доктор; я священник, – начал преподобный Питер Спротт строгим тоном, однако тотчас стушевался от пронзительного взгляда выпуклых карих глаз.
– Священник! Понятно. Не соблаговолите ли позвонить в колокольчик; уж простите больного, который смеет вас так утруждать. А нет ли рядом почтамта?
– Есть, сэр, – совсем близко.
– Это ты, Элис? Я рад, что ты здесь. Ты должна написать письмо к своему брату, и притом немедленно! Не волнуйся – мне гораздо лучше. Когда явится лакей, вели принести мне крепкого бульону. А вам, сэр, – добавил баронет, обращаясь к преподобному Спротту, который собрался уходить, – вам я желаю доброй ночи, или доброго утра, или что там сейчас на дворе. Который час, Элис? Садись пиши. Я жду твоего брата в Мортлейке. Я не видел его вот уже… да сколько лет прошло? Право, не помню. Он ведь в Лондоне, так? Прекрасно. Убеди его, Элис, что это, вероятно, будет наша последняя встреча; пусть непременно явится. Надеюсь, он внемлет. Когда? Скажем, завтра вечером, в четверть десятого. Чем скорее мы решим дело, тем лучше. Особых надежд я не питаю, но попробовать обязан. А это разбойничье гнездо мы с тобой, дочь моя, покинем сразу же после завтрака; да, именно так!
Глава XIII. В дороге
Наутро баронет был в превосходном расположении духа. Лорду Уиндерброуку он наскоро черкнул записку: жду, дескать, вас в Мортлейке в условленный день, к ужину. Вы обещали у меня заночевать; гарантирую вам игру в пикет не хуже, чем в клубе; сознаю, что объяснение моей настойчивости только одно – будущее удовольствие от вашего общества; что до моей дочери, она, заботясь о старике-отце, заварит для нас чай, а дальше – voilà tout![25]
С этим посланием сэр Реджинальд, крайне собой довольный, отправил официанта на почтамт. Элис никогда еще не казалась ему так мила и свежа. Постепенно гордость собственника перерастает в нежность к дочери, так что Элис и вспомнить не может, когда отец был с нею настолько ласков. Об истинной причине она не догадывается, но она счастлива, отчего выглядит еще прелестнее.