Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 13)

– Допустим, мистер Лонгклюз и впрямь обаятелен; не мне судить, я знаю его недостаточно хорошо. Но согласитесь, что компанию он себе выбирает, руководствуясь критериями довольно странными. Полагаю, с этим-то вы спорить не станете?

– Право, не могу сказать. Мне его представила леди Мэй, и ей он, судя по всему, очень симпатичен. Да и сама я замечала, что людям льстит знакомство с ним; вопросами, похоже, никто не терзается, – произнесла мисс Арден.

– Конечно; однако те, кому не повезло подпасть под воздействие его обаяния, волей-неволей становятся наблюдательными. Как, например, мистер Лонгклюз познакомился с вашим братом? Разве его кто-то рекомендовал мистеру Ричарду Ардену? Ничего подобного. Просто на охоте в Уорвикшире лошадь вашего брата не то поранилась, не то захромала, и мистер Лонгклюз предложил ему свою лошадь, и сам отрекомендовался, и в тот вечер на обратном пути они вместе ужинали; короче, дело было сделано.

– Что рекомендует человека лучше, нежели доброта? – возразила Элис.

– Я согласен, доброта присутствовала. Но никто не вправе навязывать свои услуги незнакомому человеку, который о них вовсе не просил.

– Я вас не понимаю. Ричард мог не пересаживаться на лошадь мистера Лонгклюза; он сам решил принять эту услугу.

– Ну а сама леди Мэй? По ее мнению, Лонгклюз – образец совершенства; а ведь ей о нем известно не больше, чем всем остальным. Ей он оказал поддержку в самом прямом смысле слова – неужели она вам не говорила?

– Не припоминаю; но разве это так важно?

– По-моему, очень важно, ведь Лонгклюз свои услуги поставил на поток. Вот как было с леди Мэй. Она переходила улицу и чего-то испугалась, Лонгклюз возник рядом, подал ей руку, сильно преувеличил степень испуга леди Мэй, уговорил ее зайти в кондитерскую для восстановления душевного равновесия, а потом проводил до дому – вот вам и еще одно знакомство. Нет, я не утверждаю, что он никогда не бывает рекомендован должным образом; но уже года два – то есть с самого появления в Лондоне – он пользуется именно этой стратагемой, и никому ничего о нем не известно – это факт. Он явился, будто персонаж фантасмагории, из мрака и в любую секунду может во мраке раствориться.

– Вы меня заинтриговали этим человеком, кем бы он ни был, ведь он вошел в общество почти совершенно как я и, возможно, так же его и покинет, – произнес совсем рядом звучный, глубокий голос.

Мисс Арден, поднявши глаза, увидала в тающем свете бескровное лицо и специфическую улыбку мистера Лонгклюза.

Гостя приветствовали леди Мэй и Ричард Арден. Постояв с ними, мистер Лонгклюз вновь подошел к Элис и сказал:

– Мисс Арден, дней десять назад вы как будто заинтересовались историей о молодом красноречивом монахе из Тироля, который умер от любви в своей келье? Его призрак, унылый и поникший головой, с тех пор нередко видят за амвоном, у коего он при жизни проповедовал, неподобно сану выделяя мечтою из всей паствы некое хорошенькое личико? Портрет страдальца я оставил у одного художника в Париже; я написал к нему, полагая, что вам захочется взглянуть на эту эмалевую миниатюру; или нет: я льстил себя этой надеждой, – добавил Лонгклюз, понизив голос и отметивши про себя, что Вивиан Дарнли, который и сразу был не в лучшем расположении духа, переместился к окну (побуждаемый, вероятно, внезапным отвращением), где и стоит в одиночестве, глядя на темнеющий небосвод с бледными звездами.

– Как мило с вашей стороны, мистер Лонгклюз! Вам это доставило столько хлопот. И какая занимательная история, право! – сказала Элис.

Мистер Лонгклюз словно бы воспарил душой. Уж не Ричард ли Арден здесь постарался, в продолжение их утреннего разговора, подумалось ему. Нет: леди Мэй упомянула, что Ричард вошел в ее гостиную минут двадцать назад, да и сам он еще раньше сообщил Лонгклюзу, что встречается нынче с дядей Дэвидом и мистером Блаунтом и за обедом рассчитывает решить дело, о котором оба хлопочут целый день. Значит, Ричард Арден никак не мог иметь разговора с сестрой. Значит, едва уловимая перемена, заставившая мистера Лонгклюза возгордиться и воспарить, произошла в мисс Арден спонтанно.

– Да, и я нахожу, что история весьма интересная и неординарная; только, умоляю вас, не говорите о хлопотах. Если бы вы только могли ощутить хоть половину того удовольствия, которое ощущаю я, демонстрируя вам эту миниатюру! Разрешите, я подержу над ней лампу, пока вы ее изучаете? – произнес Лонгклюз, указывая на изящный светильник, что стоял на консольном столике, подобно маяку пронизывая сумрак весьма зловещими лучами. – Ибо темнота уже наступила, мисс Арден.

Молодая леди отвечала согласием. Знавал ли мистер Лонгклюз большее счастье?

Глава XI. Телеграмма

Овальный эмалевый портрет в золотой оправе был вложен мистером Лонгклюзом в нежные пальчики; пока мисс Арден разглядывала миниатюру, мистер Лонгклюз услужливо держал светильник.

– Какое интересное лицо! – произнесла мисс Арден. – Сколько страдания в этих тонких правильных чертах! Какой душевный подъем выражают эти большие карие глаза! Мне кажется, этот монах был самым одержимым из всех влюбленных и самым рыцарственным из всех священнослужителей. Неужели ему и впрямь выпала такая невообразимая судьба? Он действительно умер от любви?

– Так гласит предание. Но почему же судьба – невообразимая? Лично я прекрасно могу вообразить ужасное кораблекрушение, зная, какие бури бушуют в море любви и как хрупки перед ними даже сильнейшие из людей.

– Право, это так странно. Романисты высмеивают само предположение о том, что мужчина может умереть от любви; в их понимании, подобная смерть – дань женщины тому, кто стоит выше нее, – то есть мужчине. Но если бы и впрямь такое могло случиться с мужчиной, то лишь с таким, какой изображен на вашей миниатюре. Ведь это правдивейший портрет самой страсти, самого аскетизма! Взгляните: монах упоен собственной меланхолией; в его взоре – отречение от жизни во имя любви! Признаюсь: я, кажется, сама готова влюбиться в этот портрет.

– Будь я этим монахом, я с радостью умер бы, только чтобы заслужить эту фразу, произнесенную с этой интонацией, – молвил мистер Лонгклюз.

– Не оставите ли вы портрет у меня на несколько дней? – спросила молодая леди.

– Я буду счастлив оставить его на любой срок.

– Мне хочется скопировать его пастелью, увеличив пропорции! – воскликнула мисс Арден, не сводя с миниатюры глаз.

– Ваши пастели изумительны! Здесь немногие рисуют в избранном вами стиле; и вы прекрасная колористка.

– Вы правда так считаете?

– Вам это и самой известно, мисс Арден. Вы слишком одаренная художница и наверняка догадываетесь, что именно видят люди в ваших работах – а видят они истинное совершенство. Хотя такие колористические решения, которые избираете вы, больше известны во Франции. Полагаю, вашим наставником был француз?

– Это так; мы с ним отлично ладили, хотя другим ученицам он внушал трепет.

– Миниатюра, похоже, подогрела вашу природную поэтичность, мисс Арден. Я уверен, что копия превзойдет оригинал, – сказал мистер Лонгклюз.

– Я лишь постараюсь сделать ее достойной оригинала; если это получится, мое удовлетворение будет полным.

– Надеюсь, вы покажете мне вашу работу? – с мольбою в голосе спросил Лонгклюз.

– Конечно, – улыбнулась Элис. – Только я вас побаиваюсь.

– О чем вы говорите, мисс Арден?

– Только о том, что вы прекрасно разбираетесь в искусстве – это общее мнение, – смеясь, отвечала молодая леди.

– Я с радостью отказался бы ото всех своих скромных познаний, если они вызывают в вас столь неприятную эмоцию. Но я отнюдь не льщу вам: критик не может не восхищаться, глядя на ваши пастели, мисс Арден, ибо они выполнены на уровне, изрядно превышающем любительский.

– Тем не менее я польщена! – снова рассмеялась Элис. – И хотя мудрецы утверждают, будто лесть портит человека, я нахожу ее очень, очень приятной.

На этой стадии диалога мистер Вивиан Дарнли, который жаждал всем (и кое-кому в особенности) показать, что ему дела нет до происходящего в гостиной, подсел к пианино и, аккомпанируя себе правой рукой, стал сражаться с куплетами, написанными для дисканта. Что бы ни думали остальные о его игре и пении, мисс Элис Арден нашла то и другое прекрасным и оживилась еще более. Соло мистера Дарнли вдобавок перенаправило мысли мисс Арден на новый вид искусства.

– Мистер Лонгклюз, вам известно об опере буквально все; так расскажите мне – если, конечно, можете – об этом знаменитом басе, которого ждет весь Лондон.

– О Стенторони?

– Да, газеты и критики обещают нам истинное чудо.

– В последний раз я слушал Стенторони около двух лет назад. Он был великолепен; похвалы его партии в «Роберте-дьяволе»[22] им вполне заслуженны. Однако на этой партии его величие как началось, так и закончилось. Голос, разумеется, никуда не делся – но все остальное… С другой стороны, если певец способен настолько хорошо вникнуть в одну оперу, для него только логично прославиться и в другой опере, приложив известные усилия. Стенторони еще ни одну партию не исполнял долее полутора лет, работает же он неустанно. Как он выступит в Лондоне – тайна, покрытая мраком; а очень интересно было бы послушать. Никто не откроет вам больше, чем открыл я, мисс Арден. Насчет «Роберта-дьявола» можно не сомневаться – там Стенторони на высоте; о других партиях остается лишь строить домыслы.