Джозеф Шеридан – Дух мадам Краул и другие таинственные истории (страница 45)

– Что стряслось, Том? Какая муха тебя укусила? Что с тобой, черт возьми? – спрашивал я, взволнованно и нетерпеливо его встряхивая.

Прежде чем ответить, он набрал в грудь побольше воздуха, а потом заговорил не вполне внятно:

– Ничего; все в порядке… Я сказал что-нибудь?.. Что я сказал?.. Где свеча, Ричард? Темно; у меня… у меня была свеча!

– Да уж, темно, – сказал я, – но что случилось?.. В чем дело?.. Почему ты ничего не говоришь, Том?.. Ты что, рехнулся?.. В чем дело?

– В чем дело?.. Все уже прошло. Это, наверное, был сон, и больше ничего… А ты как думаешь? Ничего другого и быть не могло.

– Ну да, – ответил я, ощущая необычный испуг, – конечно сон.

– Мне показалось, – проговорил Том, – что у меня в комнате кто-то есть, и… и я вскочил с постели и… и… Где же свеча?

– В твоей комнате, наверное, – предположил я. – Пойти принести?

– Нет, останься… не уходи; это не важно… Нет, не уходи; мне приснился сон. Задвинь засов, Дик; я останусь здесь, с тобой… У меня разыгрались нервы. Будь другом, Дик, зажги свечу и открой окно… Меня аж в жар бросило.

Я сделал, что он просил, и, закутавшись, как Гринуейл, в одеяло, Том уселся у моей постели.

Всем известно, как заразителен страх, особенно такой, какой напал в те минуты на беднягу Тома. Пусть бы за это посулили полмира, я все равно не согласился бы в ту минуту выслушать, а Том – рассказать, в чем заключалось ужасное видение, так его поразившее.

– Знать ничего не хочу о твоем бредовом сне, Том, – произнес я, изображая презрение, а на самом деле испытывая панический страх, – поговорим о чем-нибудь другом. Ясно одно: жизнь в этом мерзком старом доме идет не на пользу нам обоим; черт меня возьми, если я и дальше буду терпеть здесь несварение желудка и… и… неспокойный сон; так что лучше сразу начнем присматривать себе квартиру… давай?

Том согласился и, немного помолчав, добавил:

– Я подумал, Ричард, что уже долго не виделся с отцом; завтра я к нему отправлюсь и вернусь через день-два, а ты тем временем можешь снять для нас комнаты.

Я думал, что это решение, явно вызванное сильным испугом, окажется не более стойким, чем ночные тени и туманы. Но я ошибся. Едва рассвело, Том укатил, условившись, что, как только мне удастся снять подходящую квартиру, я вызову его письмом.

Как мне ни хотелось поскорей сменить жилье, но из-за всяческих случайностей и проволочек дело затягивалось; прошла почти целая неделя, прежде чем я снял квартиру и отправил Тому срочное письмо; тем временем с вашим покорным слугой случилось одно-два пустячных происшествия – сейчас, после стольких лет, они кажутся просто смешными, а тогда немало усилили мое желание убраться оттуда подальше.

На вторую или третью ночь после отъезда моего компаньона я сидел в спальне у камелька, дверь была заперта, а на шатком одноногом столике стояло все потребное для изготовления стаканчика горячего пунша с виски, ибо, чтобы не подпустить к себе

Черных духов уныния, Серых духов тоски,

которые меня окружали, я обратился к мудрому принципу наших предков: «Спиртной дух прогоняет всех прочих духов». Я отложил в сторону «Анатомию» и, прежде чем выпить пунша и лечь в постель, решил поднять себе настроение с помощью «Спектейтора»;прочитав полдюжины страниц, я услышал шаги на ступеньках, что ведут к чердаку. Пошел третий час ночи, и на улицах стояла кладбищенская тишина, поэтому шаги звучали очень отчетливо. Это была медленная, тяжелая поступь; старчески осторожно и размеренно кто-то спускался по узкой лестнице; еще более странным представлялось то, что, судя по всему, ноги идущего были босы; шаги перемежались какими-то очень неприятными звуками – чем-то средним между ударом и шлепком.

Я знал совершенно точно, что служанка уже давно ушла и, кроме меня, в доме никто не должен был находиться. Также мне было ясно, что человек, который спускался по лестнице, не делал никаких попыток приглушить свои шаги, напротив, он, казалось, умышленно шумел и старался ступать как можно громче. Шаги достигли лестничной площадки перед моей дверью и тут остановились; я ожидал, что вот-вот дверь распахнется и на пороге окажется оригинал ненавистного мне портрета. Однако через несколько секунд я с облегчением услышал, что неизвестный продолжил спуск, ступая так же шумно, как и раньше; вновь помедлив, на сей раз около гостиных, он двинулся дальше; в холле его шаги смолкли.

К тому времени, когда звуки прекратились, мои нервы были взвинчены до предела. Я прислушался – и не различил ни малейшего шороха. Набравшись храбрости, я решился на эксперимент: открыл дверь и громовым голосом крикнул поверх перил: «Кто здесь?» Ответа не последовало, только эхо моих собственных слов зазвенело в пустом старом доме; шаги не возобновились, и я по-прежнему не знал, чего именно опасаюсь. При подобных обстоятельствах – как я думаю – в звуках собственного голоса, безответно взывающего к пустоте, чудится что-то неприятно-отрезвляющее. Чувства одиночества и тревоги усилились, когда я заметил, что дверь, которой я определенно не закрывал, затворена; смутно опасаясь, что путь к отступлению окажется перекрыт, я быстро юркнул в спальню и там, в воображаемой осаде, провел очень беспокойную ночь.

На следующую ночь мой босоногий сосед не являлся, но еще через сутки, когда я лежал в темноте, я ясно слышал, как он снова спускался с чердака (дело происходило, по-моему, в то же время, что и в первый раз).

В ту ночь я успел уже подкрепиться пуншем, и моральный дух гарнизона был, соответственно, на высоте. Я выпрыгнул из кровати, схватил кочергу, которая стояла у потухающего очага, и мгновенно оказался в коридоре. Звуки уже стихли; меня окружали обескураживающие темнота и холод. Представьте себе, как я ужаснулся, когда увидел (или это мне почудилось) черное чудовище – то ли человека, то ли медведя, – которое стояло в коридоре спиной к стене, устремив на меня свои зеленоватые, тускло светившиеся глаза. Должен честно сознаться, что именно в этом месте находился буфет с тарелками и чашками – в тот миг я об этом забыл. Одновременно скажу, не кривя душой, что воображение воображением, но все же я не склонен признать себя жертвой самообмана: привидение, раз или два поменяв форму, словно собираясь преобразиться, передумало (как мне показалось), возвратило себе прежний вид и двинулось ко мне. Не столько храбро, сколько в панике, я изо всех сил швырнул кочергу ему в голову; раздался ужасный грохот, я отступил в спальню и закрыл дверь на два засова. Прошла минута – и я услышал жуткий звук: босые ноги прошлепали вниз по лестнице. Как и в прошлый раз, шаги стихли в холле.

Если мое ночное видение было причудой фантазии, если за очертания чудовища я принял темный контур буфета, а донышки чашек спутал с глазами, то я мог, во всяком случае, гордиться своей меткостью: кочерга попала не в бровь, а в глаз – на это недвусмысленно указывала груда черепков, оставшаяся от моего чайного сервиза. С помощью этого свидетельства я попытался вернуть себе спокойствие и мужество, но безуспешно. А кроме того, чем я мог объяснить леденящие кровь шаги, размеренный топот, спускавшийся от чердака до самого низа моего уединенного, населенного тенями жилища, в час, когда все добрые люди давно спят? Черт возьми! Все это было отвратительно. Я не находил себе места и со страхом ждал ночи.

Ночь пришла, и о ее наступлении грозно возвестила буря с громом и унылым ливнем. Улицы затихли раньше, чем обычно, и к полуночи только капли дождя печально барабанили по лужам.

Я постарался устроиться как можно уютней. Вместо одной я зажег две свечи. Я не ложился и приготовился к тому, чтобы со свечой в руке сделать вылазку. Я решил coûte qui coute [5] увидеть существо, которое нарушало ночной покой в моем доме, если оно вообще доступно зрению. Я сидел как на иголках и не мог сосредоточиться на книге. Тогда я стал прогуливаться взад-вперед по комнате, насвистывая то воинственные, то веселые мелодии и часто настораживаясь в ожидании знакомых страшных звуков. Потом я садился и принимался рассматривать квадратную наклейку на черной, внушительного и напыщенного вида бутылке, пока слова «Фланаган и компания. Лучшее старое солодовое виски» не зазвучали тихим аккомпанементом к фантастическим и жутким мыслям, проносившимся у меня в мозгу.

Тишина тем временем становилась все глубже, а тьма – все гуще. Напрасно пытался я уловить громыхание кареты или отзвуки спорящих голосов. Молчало все, кроме ветра, который задувал все сильнее, – он пришел на смену откочевавшей в Дублинские горы грозе. И вот в центре большого города я ощутил, что нахожусь наедине с природой и бог знает с чем еще. Я все больше трусил. Однако пунш, который нередко превращает людей в животных, снова сделал меня человеком – и это помогло мне сравнительно стойко отнестись к неуклюжему шлепанью босых ног, которое вскоре вновь раздалось на лестнице.

Не без робости я взял свечу. Направляясь к двери, я начал импровизировать молитву, но прервал ее, чтобы прислушаться, и так и не закончил. Шаги не смолкали. Признаюсь, у порога я немного помедлил, но набрался храбрости и отворил дверь. Выглянув, я увидел, что коридор совершенно пуст – чудовища на лестничной площадке не было; когда смолкли мерзкие звуки, я отважился двинуться вперед, к перилам. О ужас! Одним или двумя лестничными маршами ниже площадки, где я находился, звучала та же таинственная тяжелая поступь. Я разглядел что-то движущееся: серое неповоротливое существо размером со стопу великана грузно переваливалось с боку на бок. Жизнью клянусь, такой чудовищной серой крысы я не только не видел раньше, но даже не мог вообразить.