Джозеф Шеридан – Дух мадам Краул и другие таинственные истории (страница 47)

С утомительной монотонностью я следовал за сюжетом этой баллады, доходил до последней строчки, и все начиналось da capo[7]. Сколько времени длился этот беспокойный полусон, я не знаю. Наконец я осознал, однако, что бормочу: «Мертв и не дышит, а значит, скончался», и как будто другой голос внутри меня произносит очень тихо, но отчетливо: «Мертв! Мертв! Мертв! Да смилуется бог над твоею душой!» В ту же минуту сон как рукой сняло и я, не поднимая головы с подушки, открыл глаза.

И вот – поверишь ли, Дик? – я увидел того же проклятого старика; он стоял ярдах в двух от кровати, не больше, и его неподвижная сатанинская физиономия смотрела прямо на меня.

Здесь Том смолк и отер взмокшее лицо. У меня голова шла кругом. Служанка была так же бледна, как Том; будучи на самом месте событий, все мы – осмелюсь предположить – благодарили Бога за ясный день и возобновившуюся суету за окнами.

– Секунды три я видел его отчетливо, а потом он начал расплываться, но еще долго между мною и стеной, там, где стоял призрак, сохранялся столб темного тумана и я чувствовал, что старик все еще здесь. Много позже исчез и туман. Захватив с собой платье, я спустился в холл, приоткрыл дверь и только после этого оделся; потом я вышел на улицу и до утра бродил по городу; вернулся я в жалком состоянии: взвинченный и усталый. Как это ни глупо, Дик, но я постыдился рассказать тебе, что со мной произошло. Я думал, ты поднимешь меня на смех, тем более что я всегда изображал из себя философа и пренебрежительно отзывался о твоих призраках. Я решил, что пощады ждать не приходится, и оставил свою повесть ужасов при себе.

Едва ли ты мне поверишь, Дик, но скажу, что после этого приключения я много ночей вообще не входил в свою спальню. Когда ты отправлялся наверх спать, я некоторое время оставался в гостиной, а потом осторожно прокрадывался в холл и выскальзывал на улицу; я сидел в таверне «Робин Гуд», пока не уходил последний посетитель; потом я, как часовой, мерил шагами улицы, пока не светало.

Неделю с лишним я не спал в постели. Иногда мне удавалось немного поспать в «Робин Гуде», а временами я дремал днем в кресле, но ни разу не смог нормально выспаться.

Я твердо решил, что нужно отсюда перебираться, но не знал, как объясниться с тобой, и откладывал разговор со дня на день, хотя, пока я мешкал, мое существование напоминало жалкую участь преступника, которого по пятам преследуют полицейские. Такой образ жизни стал сказываться на моем здоровье. Однажды днем я решил соснуть часок в твоей постели: свою я возненавидел и только раз в день прокрадывался, чтобы ее разобрать, иначе Марта догадалась бы о моих ночных отлучках; больше я в зловещую комнату не входил.

По несчастью, ты запер свою спальню и ключ унес с собой. Я отправился к себе, собираясь, как обычно, разобрать постель и создать видимость, что использовал ее по назначению. Совпадение многих обстоятельств привело к тому, что мне пришлось пережить той ночью ужасную сцену. Во-первых, я буквально изнемогал от усталости и желания спать; во‑вторых, крайнее изнеможение действовало на мои нервы как наркотик и несколько притупляло ставшее уже привычным чувство страха. Кроме того, окно было чуть приоткрыто и в комнате царила приятная прохлада, а веселый солнечный свет делал обстановку еще более приветливой. А почему бы мне не подремать часок здесь? Воздух, казалось, дрожал в такт радостному гулу жизни, трезвый дневной свет проникал во все углы.

Я отогнал сомнения и уступил почти непреодолимому соблазну; я сбросил сюртук, ослабил галстук и прилег, собираясь всего лишь подремать полчасика с удобствами, от которых уже отвык: на перине, с подушкой и одеялом.

Я попал в ужасную ловушку, демон, несомненно, ждал этого неразумного поступка. Глупо было рассчитывать, что человек, измученный телом и душой, недосыпавший уже целую неделю, способен в таких условиях довольствоваться получасиком сна. Я впал в мертвецкий сон, долгий и без сновидений.

Меня ничто не спугнуло, пробуждение было мягким, но мгновенным. Произошло это (как ты должен помнить) далеко за полночь – скорее всего, около двух. После глубокого сна, когда выспишься вволю, так обычно и пробуждаешься: внезапно, толчком, но спокойно.

У камина, в неуклюжем глубоком кресле, кто-то сидел. Я видел его со спины, но не мог ошибиться; фигура медленно повернулась, и – милосердный Боже! – на меня взглянуло знакомое неподвижное лицо с отпечатком сатанинской ярости и отчаяния. На этот раз можно было не сомневаться, что старик знает о моем присутствии и дьявольски зол: он встал и подошел вплотную к кровати. На шею старика была наброшена веревка, другой конец которой, свернутый в петлю, он сжимал в негнущейся руке.

Ангел-хранитель дал мне силы, чтобы выдержать это испытание. На несколько секунд взгляд жуткого фантома приковал меня к месту. Старик подошел к кровати и, судя по всему, собирался на нее взобраться. Через мгновение я спрыгнул на пол у противоположного края постели и тут же, сам не зная как, очутился в коридоре.

Но чары еще не были разрушены, долина смертных теней не осталась позади. Отвратительный призрак стоял передо мной вблизи перил; немного ссутулившись, он взвешивал в руке веревку; один ее конец был наброшен на его шею, петля на другом предназначалась, судя по всему, для моей; продолжая разыгрывать эту зловещую пантомиму, он так плотоядно, так невыразимо жутко улыбался, что мои нервы не выдержали. Я больше ничего не видел и помню только, что очнулся у тебя в комнате.

Я уцелел чудом, Дик, – это не приходится оспаривать – и буду до конца жизни благодарить Небеса за спасение. Кто не пережил этого ужаса, тот не может ни понять, ни вообразить, как чувствуешь себя в присутствии такого существа. Дик, Дик, зловещая тень коснулась меня, и леденящий холод пронизал до мозга костей; я никогда уже не буду прежним, Дик… никогда, Дик… никогда!

Наша горничная – как я уже говорил, зрелая девица пятидесяти двух лет – забыла о работе и с раскрытым ртом и наморщенными бровями, под которыми блестели черные бусинки-глазки, стала мало-помалу приближаться к нам, пока не оказалась совсем рядом, и, временами украдкой оглядываясь через плечо, выслушала все повествование. По ходу рассказа она время от времени вполголоса вставляла различные серьезные замечания, а также возгласы – ввиду их краткости и простоты я не упоминал о них выше.

Теперь горничная произнесла:

– Я часто об этом слышала, но до сих пор не верила… и почему только? Ведь моя матушка – она живет рядом, в переулке, – знает даже такие чудные истории, Господи нас благослови, каких никто не рассказывает. Вам нельзя было спать в той задней комнате. Матушке не нравится даже, что я захожу туда днем, а уж спать там она бы не пожелала ни одному доброму христианину, ведь, как она говорит, это его собственная спальня.

– Чья собственная спальня? – спросили мы в один голос.

– Ну как же, его… старого судьи… Судьи Хоррокса, конечно, – упокой Господи его душу! – И горничная испуганно огляделась.

– Аминь! – пробормотал я. – Он что же, умер там?

– Там? Нет, не совсем там, – ответила она. – Разве не на перилах лестницы он повесился, старый грешник, – Господь, смилуйся над всеми нами, – и разве не в алькове нашли отрезанные ручки той скакалки, которую он приладил вместо веревки, и нож – Господи, нас благослови? А скакалка принадлежала дочке домоправительницы, как часто говорила мне матушка; девочка с тех пор занедужила, ночами часто вскакивала и кричала, потому что ей снились кошмары. Люди говорили, это ее мучит дух старого судьи; она то и дело вопила благим матом, потому что к ней подбирался большой старик с кривой шеей; а еще она кричала: «Хозяин! Хозяин! Он топает ногой и делает мне знаки! Мамочка, голубушка, не отдавай меня!» Кончилось тем, что бедная крошка умерла – от водянки в мозгу, как сказали доктора; а что они могли еще сказать?

– Когда все это произошло? – спросил я.

– Ну откуда же мне знать? Но, должно быть, очень давно, потому что, еще когда моя матушка только выходила замуж, домоправительница была уже совсем беззубой старухой, лет под восемьдесят, с трубкой во рту, а ведь при жизни старого судьи она была женщиной хоть куда и франтихой; а нынче матушке самой вот-вот пойдет девятый десяток; а первейший грех бессердечного старого негодяя – упокой, Господи, его душу – в том, что он сжил со свету маленькую девочку; так все думали и верили. Матушка говорит, что бедная крошка была его собственным ребенком, ведь он был самый настоящий старый сквернавец, с какой стороны ни посмотри, и стольких отправил на виселицу, что ни одному другому судье в Ирландии за ним не угнаться.

– Вы говорите, в той комнате опасно спать, – сказал я. – Значит, вы слышали, что и другим являлся там призрак?

– Да, рассказывали всякое такое… всякие чудные вещи, это точно, – ответила горничная не совсем охотно, как мне показалось. – А как же иначе? Разве не спал он в той комнате больше двух десятков лет? Разве не там, в алькове, он приготовил в конце концов веревку, чтобы повесить себя самого, после того как повесил за свою жизнь видимо-невидимо менее грешных людей; разве не на той кровати лежало мертвое тело, не там же было положено в гроб, который потом, когда закончил свое дело коронер, опустили в могилу на кладбище Святого Петра? Чудные рассказывали истории… Матушка знает их все… О том, как парень по имени Николас Спейт накликал на свою голову беду.