Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 22)

Мой рассказ будет не о женитьбе: до такого безумства я не дошел. Мой поступок скорее сравним с разводом, даже с бегством. Не имея для этого ни единой причины, понятной здравому человеку, я оставил свое место – покинул судно, о котором не мог сказать ничего дурного за исключением разве того, что оно было паровое и потому, вероятно, не могло притязать на слепую преданность… Нет, ни к чему покрывать лаком надуманного обоснования выходку, которую я даже в момент ее совершения полуосознанно считал капризом.

Это случилось в восточном порту. Корабль, приписанный к нему и в этом отношении тоже восточный, вел торговлю среди темных островов голубого, изрезанного рифами моря. Над кормой развевался британский торговый флаг, а на мачте – флаг пароходства, тоже красный, но с зеленой каймой и белым полумесяцем, ибо владел судном араб, к тому же сеид (отсюда и зеленая кайма)[5]. Он возглавлял богатейший «Сингапурско-арабский торговый дом», будучи в то же время самым верным подданным многоликой Британской империи, какого только можно отыскать восточнее Суэцкого канала. Мировая политика его нисколько не заботила, зато над своими людьми он обладал магической властью.

Нам, впрочем, было все равно, кому принадлежит пароход. Европейцев наш араб нанимал по необходимости, и многие из нас с первого до последнего дня службы ни разу его не видали. Я видел только однажды – на пристани, случайно. Это был смуглый старик, слепой на один глаз, в белоснежном одеянии и желтых туфлях. Паломники-малайцы, которых он облагодетельствовал пищей и деньгами, обступили его толпой и яростно целовали ему руку. Своим милосердием он, как я слышал, прославился почти на весь архипелаг, ибо разве не сказано, что щедро дающий угоден Аллаху?

Итак, этот достойный (и колоритный) араб, мыслями о котором не приходилось забивать себе голову, владел достойнейшим шотландским судном (а именно шотландским оно и было от трюма до верхушки мачты) – превосходным морским пароходом, легким в уходе и во всех отношениях удобным. Если бы эта плавучая машина не толкала сама себя изнутри, то была бы достойна любви всякого мужчины, и я по сей день глубоко чту память о ней. Что же до рода торговли, которому она служила, и нрава моих товарищей, то все это не могло бы оказаться для меня более подходящим, даже если бы некий добрый волшебник сотворил жизнь и людей специально по моему желанию.

И от такого счастья я внезапно отказался. Смысла в этом моем поступке было не больше, чем мы, люди, усматриваем в порхании пташки, вдруг покидающей насиженную ветвь. Я сделал это словно бы бессознательно, что-то увидав или услыхав какой-то шепот. Еще вчера я ни в чем не ощущал недостатка, и вдруг разом все исчезло: и очарование, и вкус, и интерес, и удовлетворение – решительно все. Вот это, видите ли, и был один из тех моментов. Зеленая дурнота молодости настигла меня и увлекла прочь – прочь с корабля, хочу я сказать.

Команда состояла из многочисленных калашей да двух старшин-малайцев. Нас, европейцев, было только четверо. Капитан воззрился на меня так, словно хотел понять, какой недуг меня поразил. Но он, старый моряк, тоже когда-то был молод. Под его густыми железно-серыми усами таилась улыбка, когда он сказал, что если я считаю нужным непременно покинуть судно, то удерживать меня силой он, конечно, не станет и завтра же утром я получу мое жалованье. Прежде чем я переступил порог его каюты, капитан вдруг пожелал мне странно печальным тоном, чтобы я нашел то, на поиски чего мне так не терпится идти. Эти мягкие уклончивые слова проникли глубже, чем мог бы проникнуть любой инструмент, твердый, как алмаз. Уверен, что капитан меня понял.

Иначе встретил мое заявление второй механик – молодой здоровяк шотландец, гладколицый и светлоглазый. Сперва из машинного отделения вынырнула его честная красная физиономия, а затем уж показалась и вся массивная фигура. Он был в рубашке с закатанными рукавами и медленно обтирал паклей мускулистые предплечья. Когда я сообщил ему свое известие, его светлые глаза выразили такое горькое разочарование, словно наша дружба обратилась во прах. «Хм! Так я и думал, что ты не сегодня завра сбежишь домой и женишься на какой-нибудь глупой девчонке», – произнес он весомо.

В порту Джон Нивен был молчаливо признан ярым женоненавистником. Зная это, я понял, что своим нелепым замечанием он намеревался меня задеть, и задеть очень больно. Ему самому оно казалось просто сокрушительным – обиднее не придумаешь. Я засмеялся, словно извиняясь: только друга могло так рассердить мое бегство, – и немного пал духом.

Старший механик ответил мне не менее своеобразно, хотя и более благодушно. Он тоже был молод, но очень худ. Изможденное лицо окутывало облачко пушистой бороды. И в море, и на стоянке можно было наблюдать, как он целыми днями торопливо расхаживает по корме. Его физиономия выражала при этом душевную напряженность и сосредоточенность, вызванную постоянными неприятными ощущениями от расстройства внутреннего механизма. Страдая хроническим несварением, он и мне с легкостью поставил диагноз: у меня всего лишь расшалилась печень. Ну конечно! Мне, по его мнению, следовало остаться еще на один рейс и принимать некое лекарство, в которое он сам безгранично верил: «Знаешь, что я сделаю? А вот что. Куплю тебе из собственных денег два пузырька. Так-то. Неплохо я придумал, верно?»

Полагаю, он непременно осуществил бы свое ужасное (и вместе с тем великодушное) намерение, выкажи я хотя бы малейшую слабость. Но я был, как никогда, сердит, раздражен и упрям. Минувшие восемнадцать месяцев, наполненные разнообразными впечатлениями, представлялись мне томительной и бездарной тратой времени. Я чувствовал… как бы выразиться… что из них не извлечешь истины.

Какой истины? Объяснить я бы не смог. Вероятно, если бы на меня стали слишком наседать, я попросту разразился бы слезами. Я был еще достаточно молод для этого.

На следующий день мы с капитаном подписали документы в портовой конторе – просторной прохладной белой комнате с высоким потолком и зашторенными окнами, через которые безмятежно сочился свет. И служащие, и посетители были тоже в белом. Только блестящие полированные крышки тяжелых столов темнели вдоль прохода да кое-где попадались листки голубой бумаги. Огромные вентиляторы с высоты распространяли по безупречно опрятному залу легкое дуновение, чуть остужая наши вспотевшие головы.

Служащий за столом, к которому мы подошли, натянул учтивую улыбку и не снимал ее до тех пор, пока на заданный им для проформы вопрос: «Молодой человек желает покинуть судно на время?» – мой капитан не ответил: «Нет! Навсегда». Тут конторист внезапно помрачнел и опустил взгляд. Лишь напоследок он посмотрел на меня так скорбно, словно вручал мне не мои бумаги, а пропуск в царство мертвых. Складывая их, я слышал, как он о чем-то негромко спросил капитана, а тот бодро ответил: «Нет. Молодой человек возвращается домой». – «Вот как!» – воскликнул служащий и кивнул, соболезнуя моему плачевному состоянию. Вне стен конторы мы с ним никогда не встречались, но он подался вперед и пожал мне руку с таким видом, будто меня ожидала виселица. Я же, боюсь, сыграл свою роль нелюбезно, оставшись черств, как закоренелый преступник.

Почтового корабля, идущего в родные края, приходилось ждать дня три или четыре. Поскольку с моим пароходом я развязался, мне, вчерашнему моряку и завтрашнему пассажиру, возможно, резонней было бы поселиться в гостинице. Она располагалась в двух шагах от портовой конторы и представляла собою приземистое, однако по-своему роскошное здание, окруженное подстриженными лужайками и белыми павильонами с колоннами. Там я в самом деле чувствовал бы себя пассажиром! Окинув гостиницу враждебным взглядом, я направился к «Дому морских командиров».

Я шагал то под палящим солнцем, не замечая его, то в тени больших деревьев, не наслаждаясь ею. Зной тропического Востока, нисходивший с неба сквозь густолиственные кроны, обволакивал мое легко одетое тело и мятежный неудовлетворенный дух, словно намереваясь лишить его свободы.

«Командирский дом» располагался в большом бунгало с широкой верандой. От улицы его отделял участок земли с кустарниками и несколькими деревьями, удивительным образом напоминавший загородный садик. Заведение представляло собой нечто среднее между гостиницей и клубом, однако в его обстановке был заметен легкий привкус официальности, поскольку оно находилось в подчинении у портового начальства. Управляющий формально именовался главным стюардом. На этого унылого высохшего человечка так и хотелось надеть костюм жокея, но в ту или иную пору своей жизни он, очевидно, был в том или ином качестве связан с морем (вероятно, в качестве того, кто в моряки совершенно не годится).

Работа его могла бы показаться мне весьма необременительной, но сам он отчего-то всегда твердил, что она его однажды доконает. Это было для меня загадкой. Возможно, по своей природе он попросту находил всякое движение чересчур затруднительным для себя. Ну а постояльцев, то и дело появлявшихся в заведении, он как будто бы и вовсе ненавидел.

Войдя, я подумал, что сейчас главный стюард, верно, доволен: в доме царила могильная тишина. В гостиных было пусто, да и на веранде я никого не заметил, кроме одного человека, дремавшего в дальнем конце, лежа в лонгшезе. При звуке моих шагов он открыл глаз, до ужаса похожий на рыбий. Этот мужчина был незнаком мне. Уйдя с веранды, я пересек столовую (пустую комнату со столом посередине и неподвижным вентилятором под потолком) и постучал в дверь, на которой черными буквами значилось: «Главный стюард».