Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 17)
Она мерно ходила по берегу туда-сюда, завернутая в длинный отрез полосатой ткани с бахромой. Гордо и величаво ступала она по земле; звякали и сверкали на солнце варварские украшения. На руках у нее были медные проволочные рукавицы до локтя, на ногах – медные набедренники. Алое пятно горело на ее щеке, а шея была увешана бесчисленными стеклянными бусами; все тело украшали странные предметы – амулеты или дары шаманов, – которые мерцали и бряцали при каждом шаге. Женщина была дика, прекрасна и устрашающа; что-то грозное и торжественное чудилось в ее размеренных движениях. И во внезапно опустившейся на этот скорбный край тишине казалось, что дикая глушь, полная плодородной и таинственной жизни, задумчиво смотрит на нее, будто видя в ней отражение своей мрачной и страстной души.
Она поравнялась с пароходом и встала лицом к нам. Ее длинная тень легла на кромку воды. На прекрасном, трагическом и яростном лице застыло выражение дикой скорби, немой боли и страха пред неким поступком, который она пока не решалась совершить. Женщина смотрела на нас неподвижно, с тем же выражением, какое чудилось мне во взгляде здешней глуши, словно обдумывавшей непостижимый замысел. Прошла минута, и тогда наконец дикарка сделала шаг вперед. Тихо звякнули украшения, вспыхнул желтый металл, качнулась бахрома на одеяниях… и она замерла в нерешительности. Мой юный собеседник зарычал. Пилигримы за нашими спинами встревоженно забормотали. Женщина смотрела на нас так, словно от решительности и уверенности взора зависела ее жизнь. Внезапно она раскинула руки и воздела к небу – казалось, неудержимо захотела дотянуться до небес. В тот же миг по земле побежали быстрые тени, легли на воду и заключили пароход в свои мглистые объятия. Над миром повисла грозная тишина.
Она медленно отвернулась, прошла немного по берегу и скрылась в кустах слева. Из черной сени зарослей она, прежде чем исчезнуть, бросила на нас один-единственный взгляд.
– Вздумай она подняться на борт, я бы, наверное, попытался ее пристрелить! – с тревогой сказал мой новый знакомец в заплатках. – Добрых две недели я с риском для жизни защищал от нее Куртца. Однажды она все-таки пробралась в дом и устроила скандал из-за тех несчастных тряпок, которыми мне пришлось залатать свою одежду. Я непорядочный человек. По крайней мере эту мысль она хотела до него донести – битый час о чем-то кричала, грозя на меня пальцем. Языка ее племени я не знаю, но догадаться было нетрудно. К счастью, Куртц оказался слишком болен и не стал ее слушать – иначе плохо бы мне пришлось. Не понимаю… Нет, никогда мне этого не понять! Ладно, все уже позади.
В этот миг из-за шторы донесся низкий голос Куртца:
– …спасти меня?.. Ха! Спасти слоновую кость, вы хотели сказать. Не надо молоть чепуху. Спасти
Начальник станции вышел на палубу, решив удостоить меня приватной беседой: взял под локоть и отвел в сторонку.
– Он очень плох, очень плох. – Начальник счел необходимым вздохнуть, но забыл при этом взять соответствующий скорбный тон. – Мы ведь сделали для него все, что могли, не так ли? Глупо отрицать тот факт, что мистер Куртц принес компании больше вреда, чем пользы. Ему следовало повременить со столь решительными мерами… Все надо делать осторожно – таков мой жизненный принцип. Мы должны быть осторожны. Этот регион для нас теперь закрыт. Какая жалость! Торговля, несомненно, пострадает. Да, согласен, слоновой кости добыто очень много – в основном ископаемой. Мы должны во что бы то ни стало ее спасти, но взгляните, в каком затруднительном положении мы оказались! А все почему? Потому что его метод был порочен…
– Вы считаете его метод порочным? – спросил я, не сводя глаз с берега.
– Разумеется! А вы – нет?
– Да нет тут вовсе никакого метода, – пробормотал я после долгого молчания.
– Вот именно! – восторженно закричал он. – И ведь я знал, к чему все идет! Полное отсутствие понимания дел… Разумеется, я доложу об этом начальству.
– О, ну разумеется. Этот малый – как бишь его? – ну, кирпичных дел мастер… он вам поможет сочинить превосходный доклад.
Начальник на миг растерялся. Мне кажется, я еще никогда в жизни не дышал столь отравленным воздухом, потому решил мысленно обратиться за помощью к Куртцу – да-да, за помощью!
– А все-таки мистер Куртц – исключительный человек, – изрек я.
Он вздрогнул, бросил на меня тяжелый взгляд и тихо сказал:
–
Аудиенция подошла к концу. Начальник отвернулся и ушел. Меня теперь записали в ряды единомышленников Куртца, приверженцев «порочных методов», время которых еще не пришло. Я порочен! Что ж! Зато я хотя бы мог сам выбирать себе кошмары…
На самом деле я обратился за помощью к тьме, а не к мистеру Куртцу – тот и впрямь стоял одной ногой в могиле. На миг мне показалось, что и я лежу в той же могиле, полной немыслимых тайн. Страшный гнет давил мне на грудь, пахло влажной землей, ощущалась близость непобедимого разложения, непроницаемой тьмы… Тут меня похлопал по плечу русский. Я уловил только отдельные его слова: «брат-моряк… разве утаишь… мой рассказ может повлиять на репутацию мистера Куртца…»
Я терпеливо ждал. Очевидно, мистер Куртц в его понимании был скорее жив, чем мертв, а то и вовсе бессмертен.
– Что ж! – наконец воскликнул я. – Рассказывайте, не томите. В некотором роде я тоже друг мистера Куртца…
Он с изрядной формальностью в голосе заметил, что, не будь мы «одной профессии», он бы предпочел сохранить эту историю в тайне – и черт с ними, с последствиями.
– Он чувствовал, что эти белые люди замыслили в отношении его что-то недоброе…
– Вы правы, – тут же сказал я, вспомнив одну подслушанную беседу. – Начальник, кстати, и вас готов повесить.
Мое сообщение встревожило русского – и сначала мне показалось это забавным.
– Тогда мне лучше тихонько убраться с дороги, – проговорил он. – Куртцу я больше ничем не помогу, а они скоро найдут какой-нибудь предлог… Кто им помешает? В трех сотнях миль отсюда есть военный пост…
– Тогда вам в самом деле лучше уйти, если у вас есть друзья среди туземцев.
– Полно друзей, – сказал юноша. – Люди они простые… а мне ничего от них не нужно.
Он замер в нерешительности, кусая губы, и произнес:
– Я не желаю зла вашим белым друзьям, просто забочусь о репутации мистера Куртца… Но вы же брат-моряк, и…
– Я не допущу, чтобы репутация мистера Куртца пострадала, – заверил его я, сам не зная, правду ли говорю.
Тогда он шепотом сообщил мне, что именно мистер Куртц велел туземцам напасть на пароход.
– Ему иногда претила мысль, что вы его заберете… А потом он снова… Нет, я в таких делах ничего не понимаю, я простой человек. Он хотел вас отпугнуть. Думал, вы решите, что он умер, и повернете. Я не смог его образумить. Ох, весь последний месяц я пытался его образумить…
– Что ж, зато теперь все хорошо.
– Хм-м… да, – не слишком уверенно протянул русский.
– Спасибо, – сказал я. – Буду держать ухо востро.
– Только тихо, а? – беспокойно проговорил русский. – Его репутация будет погублена, если кто-нибудь прознает…
Я с самым важным видом заверил его, что обязуюсь хранить молчание.
– Меня тут неподалеку ждет каноэ и трое чернокожих… Так что я отбываю. Можно попросить у вас несколько патронов для «Мартини-Генри»?
Я с величайшей секретностью передал ему патроны. Подмигнув, он взял у меня горсть табаку.
– Между нами, моряками… да уж… превосходный английский табак!
В дверях рубки он обернулся:
– Послушайте… а не найдется ли у вас лишней пары обуви? – Он поднял ногу. – Взгляните!
Подошвы были примотаны к его босым ногам с помощью узловатых веревок.
Я откопал свои старые ботинки и протянул ему – он восхищенно уставился на них, а потом сунул под мышку. Один (ярко-красный) карман его был битком набит патронами, из второго (темно-синего) торчала книга Тоусона – судя по всему, он считал себя превосходно подготовленным к очередной встрече с дикой глушью.
– О! Никогда, никогда мне больше не посчастливится встретить такого человека. Слышали бы вы, как он декламирует стихи – в том числе свои собственные. Стихи, подумать только! – Он закатил глаза, вспоминая восхитительные минуты, проведенные наедине с Куртцем. – Да, он открыл мне глаза!
– Прощайте, – сказал я и пожал ему руку.
Он исчез в ночи. Порой я гадаю, действительно ли видел этого человека – мог ли вообще существовать подобный феномен…
Вскоре после полуночи я проснулся и отчего-то сразу вспомнил его предостережение – в усыпанном звездами мраке я в самом деле почуял некую угрозу и даже встал, чтобы осмотреться по сторонам. На холме горел огромный костер, освещая покосившийся угол дома. Один из наших агентов и несколько наемных чернокожих, вооруженных по этому случаю винтовками, охраняли слоновую кость, однако в самой глубине леса мерцали красные огоньки – то вздымались, то опадали среди беспорядочных, похожих на колонны, черных как смоль стволов, отмечая собой точное расположение лагеря, где совершали тревожное всенощное бдение обожатели мистера Куртца. В воздухе стоял монотонный барабанный бой: приглушенные удары сменялись тягучей вибрирующей тишиной. Из-за глухой черной стены леса доносились однообразные напевы людей, произносивших какие-то странные заклинания: казалось, жужжит рой пчел. Эти звуки оказали необычайное, почти наркотическое действие на мои дремотные чувства. Видимо, я снова заснул, прислонившись к поручням… И тут меня разбудили внезапные крики, оглушительный взрыв затаенной, давно копившейся и вдруг вырвавшейся на свободу ярости. Крики почти сразу умолкли, слышалось лишь тихое и умиротворяющее гудение пчелиного улья. Я будто бы невзначай заглянул в домик на палубе. Свет горел, но самого Куртца там не было.