Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 16)
– Мне сообщили, что он совершенно беспомощен, поэтому я отважился к нему зайти. Да, он очень плох, очень плох.
Я направил бинокль на дом и не заметил никаких признаков жизни: прохудившаяся крыша, над высокой травой торчит самый верх длинной мазаной стены с тремя квадратными окошками разных размеров – все это как будто находилось от меня на расстоянии вытянутой руки. Тут рука моя дрогнула, и в поле зрения случайно попал один из уцелевших заборных столбов с резным набалдашником. Если помните, я еще издали поразился этой попытке украсить столь обветшалую постройку. Теперь же я ненароком увидел «украшения» вблизи – и отшатнулся, словно от удара. Затем я внимательно разглядел каждый столб и понял, что заблуждался. Округлые набалдашники несли не декоративную, а символическую функцию; они были весьма выразительны и сбивали с толку, потрясали и повергали в смятение – пища одновременно для размышлений и для стервятников, если бы те решили сюда наведаться, а также для муравьев, которым хватило усердия и трудолюбия вскарабкаться на высокий шест. Головы на шестах были бы еще выразительнее, если б их лица не оказались повернуты к дому. Лишь одна голова смотрела на меня – та, которую я разглядел в самом начале. Если честно, увиденное не повергло меня в шок. Дернулся я скорее от изумления, чем от ужаса, ведь поначалу я думал, что это деревянные набалдашники. Через минуту я вновь направил бинокль на первую голову – черную, иссохшую, с впалыми щеками и закрытыми веками. Она будто бы спала крепким сном и при этом улыбалась (губы высохли и обнажили узкую полоску белых зубов), улыбалась своему веселому и вечному сну.
Коммерческих тайн я раскрывать не буду. Начальник станции позже сетовал, что своей деятельностью мистер Куртц загубил всю торговлю в регионе. Своего мнения на этот счет у меня нет, но я хочу донести до вас простую мысль: никакой прибыли те головы на шестах приносить не могли, это уж точно. Они лишь свидетельствовали о несдержанности мистера Куртца в потакании своим низменным страстям, о фундаментальном изъяне, который скрывался за его великолепным красноречием. Знал он об этом своем изъяне или нет, судить не берусь. Полагаю, в последний час, в самый последний миг он все о себе понял. Но тьма добралась до него раньше и жестоко отомстила ему за фантастическое вторжение. Из ее шепота он узнал много нового о себе самом, открыл такое, о чем даже не догадывался, покуда не посовещался с беспредельным одиночеством здешнего края, – и шепот этот таил непреодолимый соблазн. В пустой душе Куртца он отдавался гулким эхом… Я опустил бинокль, и черная голова, которая была так близко, что я мог бы при желании с ней заговорить, вновь отскочила от меня на недосягаемое расстояние.
Поклонник мистера Куртца слегка пал духом и торопливо и невразумительно принялся уверять меня, что не мог снять эти, скажем так, символы: попросту не осмелился. Нет, туземцев он не боялся – те подчинялись только мистеру Куртцу и сами ничего делать бы не стали. Они поселились вокруг станции, и вожаки племен каждый день навещали Куртца. Они приползали…
– Слышать ничего не желаю о диких ритуалах, с которыми они приходили к Куртцу! – вскричал я.
Почему-то мысль о ритуалах была для меня даже более невыносима, чем вид иссохших голов под окнами Куртца. То были всего-навсего дикарские обычаи, но я словно перенесся в лишенный света край, полный неясных ужасов, где чистая незамутненная дикость приносила радость и облегчение и была, очевидно, чем-то имевшим полное право существовать под солнцем. Юноша удивленно посмотрел на меня. Ему и в голову не могло прийти, что кто-то – в данном случае я – не считает мистера Куртца своим идолом. Он забыл, что я не слышал его великолепных монологов о… О чем? О любви, справедливости, жизненных принципах и прочем. Он готов был точно так же пресмыкаться перед Куртцем, как пресмыкались туземцы. По его мнению, я ничего не понимал в здешней жизни – те головы на шестах принадлежали бунтарям. Я расхохотался, чем немало его удивил. Бунтари! Каких только имен не давали бедным туземцам! Сначала они были врагами, потом преступниками, потом рабочими – а эти, значит, бунтари. Бунтарские головы выглядели, на мой взгляд, весьма миролюбиво.
– Вы не понимаете, что здесь пришлось пережить мистеру Куртцу! – вскричал его последний ученик.
– А вы понимаете? – спросил я.
– Я? Что вы! Я человек простой, меня не посещают высокие мысли. Мне ничего не нужно. Как можно сравнивать меня с…
От переизбытка чувств он на миг лишился дара речи, а потом вдруг упал на колени.
– Не понимаю!.. – застонал он. – Я сделал все, чтобы сохранить ему жизнь! И с меня довольно! Я здесь ни при чем. Никакими талантами я не обладаю. Здесь уже несколько месяцев нет ни лекарств, ни пригодного для больных питания. Его здоровье преступно запущено. Такой человек, такое мышление… Позор! Позор! Я… я уже десять ночей не сплю…
Его голос терялся в спокойствии наступающего вечера. Пока мы беседовали, на склон холма легли длинные тени деревьев и накрыли и покосившуюся мазанку, и шесты с головами. Все это погрузилось в темноту, но мы сами все еще сидели на солнце и участок реки возле берега ослепительно и безмятежно сверкал в закатных лучах, окруженный подступающей со всех сторон мглой. На берегу не было ни души. Кусты не шевелились.
Внезапно из-за дома появилась группа людей – они словно бы восстали из-под земли. Трава доходила им до пояса. Шли они тесной кучкой и тащили импровизированные носилки. Внезапно над безлюдьем и безмолвием разнесся пронзительный вопль – словно острая стрела вспорола неподвижный воздух, метя в самое сердце этого края. И тут же, как по волшебству, на опушку темнолицего и задумчивого леса стали стекаться реки людей – обнаженных дикарей с копьями, щитами и луками в руках. Кусты дрожали, трава какое-то время качалась, но очень скоро все кругом сосредоточенно замерло.
– А вот теперь, если он не скажет им нужных слов, нам всем конец, – пробормотал русский.
Люди с носилками остановились на полпути к берегу – будто бы в потрясении. Я увидел, как больной сел и вскинул руку над плечами носильщиков.
– Будем надеяться, что человек, умеющий так складно говорить «о любви вообще», найдет основание нас пощадить, – сказал я.
Сложившееся положение было крайне неприятно – необходимость полагаться на милость этого гнусного призрака казалась мне унизительной. Я не слышал ни звука, но в бинокль разглядел, как повелительно простиралась исхудавшая рука, двигались губы и глубоко запавшие глаза сверкали на костлявом лице. Куртц… Куртц… по-немецки это значит «короткий», верно? Что ж, в его имени было столько же правды, сколько во всей его жизни – и смерти. Ростом он был не меньше семи футов. Тряпка, покрывавшая его тело, свалилась на землю, и моим глазам словно явился лишенный савана, жалкий и одновременно ужасный труп. Я увидел, как тяжело вздымается и опадает его грудная клетка, как месит воздух костлявая рука. Казалось, вырезанное из слоновой кости изображение смерти вдруг задвигалось и грозно потрясает кулаком над неподвижной толпой людей, отлитых из темной блестящей бронзы. Куртц вдруг широко и жадно разинул рот – словно хотел проглотить воздух, землю и собравшуюся перед ним толпу. Видимо, он закричал – до меня донесся его низкий голос – и тут же без сил рухнул обратно на ложе, а носильщики, пошатываясь и спотыкаясь, зашагали дальше. Почти в тот же миг толпа дикарей начала редеть, причем я не видел их движений – казалось, лес, так внезапно исторгнувший из себя этих существ, начал втягивать их обратно, как легкие втягивают воздух.
У нескольких пилигримов, несших Куртца, было при себе оружие: два дробовика, тяжелая винтовка и легкий револьвер – молнии злосчастного Юпитера. Начальник шел рядом с Куртцем и о чем-то с ним переговаривался. Его положили в один из домиков на палубе – там помещалась только койка да пара табуретов. Мы принесли ему почту, и тут же вся кровать оказалась завалена разорванными конвертами и вскрытыми письмами. Куртц слабо шевелил рукой в ворохе бумаг. Меня поразил полыхавший в его глазах огонь и сосредоточенно-утомленное выражение его лица. Нет, не болезнь утомила Куртца. Он не испытывал боли. Эта тень казалась сытой и спокойной, будто бы наконец уняла давно терзавший ее эмоциональный голод.
Куртц тронул одно из писем и, посмотрев мне прямо в глаза, сказал:
– Я рад.
Выходит, ему обо мне писали. Опять эти таинственные рекомендации… Я поразился его могучему голосу, который звучал легко и мощно, но губы его при этом почти не двигались. Голос! Голос! Он был глубокий, низкий, рокочущий – хотя его обладатель, казалось, и шептать-то не мог. Впрочем, позже я убедился (он весьма картинно это продемонстрировал), что ему хватит сил прикончить всех нас. Об этом я скоро расскажу.
В дверях неслышно возник начальник; я сразу вышел, и он задернул за мной штору. Русский, на которого с любопытством глазели пилигримы, рассматривал берег. Я проследил за его взглядом.
Вдалеке, на фоне мрачного леса, мелькали едва заметные человеческие тени, а у самой кромки воды, в ярких лучах закатного солнца, подобно воинственным статуям, стояли две бронзовые фигуры в фантастических головных уборах из пятнистых шкур. Вдоль берега парил неистовый и великолепный призрак женщины.