Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 15)

Трубка его успокоила, и через некоторое время я узнал, что он бросил учебу и нанялся матросом на русское судно, оттуда тоже сбежал, послужил немного в английском флоте, помирился с отцом-протоиереем. Последнее казалось ему особенно важным.

– Но ведь молодым хочется и на мир посмотреть, и опыта набраться… Расширить кругозор…

– Здесь? – перебил его я.

– Да, и здесь тоже! Никогда не знаешь, где найдешь… Здесь я познакомился с мистером Куртцем, – с юношеской серьезностью и даже некоторым укором произнес он.

Я тотчас умолк. Судя по всему, юноше каким-то образом удалось устроиться на службу в голландскую торговую компанию: те снабдили его товарами и провизией, и он направился в глубь страны – с легким сердцем и без малейшего представления о том, что ему грозит. Два года он скитался по реке совершенно один, полностью отрезанный от мира и людей.

– Я не так молод, как может показаться: мне уже двадцать пять. Поначалу старик Ван Шейтен велел мне убираться к черту, но я не послушался, а стал заговаривать ему зубы. Говорил, говорил… видно, он испугался, как бы от моих разговоров у его любимой собаки не отнялись лапы, – с нескрываемым удовольствием рассказывал юноша. – Но я не отставал, и тогда он дал мне пару тюков с грошовыми товарами да несколько ружей – и выразил надежду, что больше никогда не увидит мою рожу. Старый добрый голландец Ван Шейтен… Год назад я послал ему немного слоновой кости – чтобы он не считал меня воришкой. Надеюсь, груз он получил. А на все остальное мне плевать. Кстати, я для вас дров заготовил… Ниже по реке. Там было мое прежнее жилище, видели?

Я вручил ему книгу Тоусона. Юноша сделал такое лицо, словно хотел меня расцеловать, но все же сумел сдержаться.

– Моя единственная книга… А я думал, что потерял ее и никогда больше не увижу! – возбужденно закричал он. – С человеком, который путешествует в одиночку, столько всего может случиться! То каноэ перевернется, то ненароком разозлишь каких-нибудь людей… – Он полистал книгу.

– Вы писали на полях по-русски? – спросил я.

Он кивнул.

– А я подумал, это шифр.

Юноша засмеялся, но тут же умолк и помрачнел.

– Как же я устал отбиваться…

– Вас хотели убить?

– Что вы, нет-нет! – вскричал он и тут же постарался взять себя в руки.

– Почему же они на нас напали? – не унимался я.

– Не хотят его отпускать… – помедлив, робко ответил мой собеседник.

– Да что вы? – с любопытством произнес я.

Сделав таинственное и мудрое лицо, он закивал.

– Говорю вам! Этот человек открыл мне глаза!

Юноша распахнул руки и уставился на меня своими голубыми глазками, которые от восторга стали совершенно круглыми.

Глава 3

Я потрясенно взирал на своего взбудораженного и счастливого собеседника. Он стоял передо мной в шутовском наряде, как будто недавно сбежал из труппы мимов. Факт его существования казался мне необъяснимым чудом. Он сам был неразрешимой загадкой. Невозможно было представить, как он выживал в здешних условиях, как сумел забраться в эдакую глушь, как не умер, не сгинул в первую же секунду своих странствий.

– Я просто забрел чуть подальше… А потом еще дальше… и еще… И там уже понял, что не знаю обратной дороги. Ладно, это неважно. Времени у меня полно. Справлюсь как-нибудь. Главное, увезите отсюда Куртца – как можно скорей, говорю вам!

Волшебные чары юности окружали сияющим ореолом его пестрые лохмотья, его нищету, одиночество, бессмысленность его странствий. Долгие месяцы – годы! – он висел на волоске от смерти, и вот он передо мной – живой и невредимый исключительно благодаря своей юности и бездумной отваге. Меня охватило что-то наподобие восхищения или даже зависти. Волшебные чары гнали его вперед, волшебные чары не давали ему сгинуть. Ему ничего не нужно было от этого дикого края – только возможность свободно дышать и двигаться вперед, пусть с величайшим риском для жизни, в полнейшем одиночестве. Если каким-нибудь человеком когда-нибудь правил чистый, лишенный корысти и расчета дух приключений, то таким человеком, несомненно, был мой новый знакомый в пестрых лохмотьях. Я едва ли не позавидовал чистому и скромному пламени его души. Пламя это поглотило все его мысли о собственном «я», и даже во время разговора с ним я то и дело забывал, что именно он – тот самый человек, на которого я сейчас смотрю – преодолел столько невзгод. А вот его преданности Куртцу я ничуть не завидовал. Он не взращивал ее в себе, она явилась сама, и он принял ее со свойственным юности пылким фатализмом. Должен сказать, мне это показалось самым опасным из всех выпавших на его долю испытаний.

Их встреча была неизбежна: словно двух кораблей, заштилевших борт о борт. Полагаю, Куртц соскучился по публике. Однажды, разбив лагерь в лесу, они говорили всю ночь напролет – или, скорее, Куртц говорил.

– Мы обсудили все на свете, – молвил мой собеседник, словно переносясь в ту ночь. – Я и забыл, что есть на свете такое состояние, как сон. Ночь пролетела мгновенно. Говорили обо всем! Обо всем… И о любви, конечно.

– Так он и о любви с вами говорил! – со смехом воскликнул я.

– Вы не так поняли! – с жаром произнес он. – Мистер Куртц говорил абстрактно, о любви вообще… Он на многое открыл мне глаза… Да, на многое.

Юноша вскинул руки. Мы с ним устроились на палубе, и сидевший неподалеку вожак лесорубов обратил на него свой тяжелый блестящий взгляд. Я невольно осмотрелся по сторонам. Не знаю почему, но никогда прежде – никогда! – этот край, эта река, эти джунгли, этот ослепительный небосвод не казались мне столь унылыми и зловещими, столь непостижимыми для человека и столь беспощадными к его слабостям.

– И с тех пор вы, верно, не расставались?

На самом деле все обстояло не так. Общение у них не складывалось – по разным причинам. Юноша с гордостью сообщил, что дважды выхаживал Куртца, когда тот болел (по всей видимости, чем-то заразным, поэтому выхаживать такого больного было рискованным предприятием), но большую часть времени Куртц проводил в одиночестве – в лесной глуши.

– Порой, приходя на станцию, я по целым дням его дожидался. Но оно того стоило! А иногда…

– Зачем он уходил в лес? Разведывать новые земли?

– Ну да, конечно!

Он нашел множество поселений и одно озеро (мой собеседник не знал, где именно оно находится, поскольку опасался задавать Куртцу лишние вопросы), однако в основном тот занимался поисками слоновой кости.

– Да ведь к тому времени у него закончились товары для обмена! – воскликнул я.

– Зато патроны есть до сих пор, – пряча глаза, ответил юноша.

– То есть Куртц попросту грабил местных, – заключил я.

Он кивнул.

– Но не в одиночку же!

Юноша пробормотал что-то о поселениях на берегу озера.

– А, так Куртц подчинил себе одно из местных племен! – предположил я.

– Они его обожали! – помедлив, воскликнул он.

Его тон меня удивил. Странным казалось его пылкое желание и одновременно неохота рассказывать о Куртце. Ведь этот человек наполнял его жизнь, будил в нем сильные чувства, занимал разум.

– А вы как думали? – вспыхнул он. – Мистер Куртц явился, вооруженный громом и молнией, – они в жизни ничего подобного не видели! И да, он умел наводить ужас. Его поступки нельзя измерять тем же мерилом, что и поступки обывателя. О нет, нет! Однажды, между прочим, он хотел пристрелить и меня… но я его не осуждаю. Я совершенно не в обиде.

– Пристрелить вас? – вскричал я. – За что же?

– Ну, у меня был небольшой запас слоновой кости… Мне ее дал вождь одного племени, обитавшего неподалеку от моего прежнего жилища. Я стрелял для них дичь – а они платили мне костью. И мистер Куртц хотел, чтобы я отдал ему свои запасы. Ничего и слышать не хотел. Говорит, отдавай мне кость и проваливай из этой страны, иначе я тебя застрелю – потому что могу и хочу. Это правда: он мог творить что вздумается, никто ему здесь не указ. Конечно, я отдал кость – зачем она мне? – но из страны не уехал. Нет-нет, я не мог его бросить! Какое-то время мне приходилось скрываться – пока мы снова не подружились. Его опять свалила лихорадка. Когда он поправился, мне пришлось держаться от него подальше, но я был не против. Мистер Куртц в ту пору жил в деревнях на берегу озера и лишь изредка приходил сюда, на станцию: порой беседовал со мной, порой нет, – и в такие дни я к нему не совался. Он очень страдал. Он ненавидел эти края, но уехать почему-то не мог. Когда мне подвернулась такая возможность, я стал умолять его бросить станцию и отправиться домой, пока еще есть время… Предложил сопровождать его. Иногда он даже соглашался, но не успевали мы выдвинуться, как он уходил на очередную охоту за костью… Пропадал целыми неделями, забывался, терялся среди этих людей… Он забывал себя, понимаете?

– Да он сумасшедший! – решил я.

Юноша возмутился. Куртц не мог быть сумасшедшим. Если б я только слышал его речи – хоть два дня назад, – то не осмелился бы даже намекнуть на это… Пока он говорил, я взял бинокль и стал разглядывать берег, главным образом лес по обе стороны от дома. Осознание, что в зарослях могут таиться люди, тихие и безмолвные – такие же тихие и безмолвные, как и сам дом на холме, – внушало мне тревогу. На неподвижном лике этой природы не было ни единого намека на удивительную сказку, которую я не столько слышал, сколько подмечал в отчаянных вскриках, пожатиях плеч, прерванных фразах, глубоких вздохах. Лес был неподвижен, точно маска, и тяжел, точно запертые тюремные ворота. Он смотрел на меня так, словно обладал неким тайным знанием: терпеливо, выжидающе, невозмутимо и молчаливо. Русский тем временем объяснял, что мистер Куртц совсем недавно вернулся на станцию и прихватил с собой всех бойцов озерного племени. Он отсутствовал несколько месяцев – купался в их обожании, как я понимаю, – и вдруг пришел. Видимо, задумал совершить набег на какую-то деревню на другом берегу реки или чуть ниже по течению. Жажда наживы пересилила в нем – как бы выразиться? – менее материальные устремления. Но планы рухнули, когда он тяжело заболел.