Джозеф Хенрик – Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели (страница 48)

^{Рис. 6.3. Корреляция между показателем конформности в эксперименте Соломона Аша и (A) индексом интенсивности родства (16 стран) или (Б) частотой кузенных браков (11 стран). Конформность по Ашу выражена здесь как доля неправильных ответов, соответствовавших ответам других участников. Частота кузенных браков отложена на логарифмической шкале[326]}

Проблема с данными о конформности по Ашу и «жесткости» заключается в том, что они имеются для небольшого числа стран. Чтобы охватить более значительную часть человечества, давайте рассмотрим два вопроса о приверженности традициям и важности послушания из масштабного опроса «Всемирное исследование ценностей» (World Values Survey). В первом вопросе людям предлагается оценить по шкале от 1 до 7, насколько они похожи на человека, описанного в утверждении «Для этого человека важно следовать традициям и обычаям, принятым в его семье или религии». Второй вопрос позволяет нам подсчитать долю жителей каждой страны, которые считают важным прививать детям послушание. Данные показывают, что страны с более высоким значением ИИР или большей частотой кузенных браков демонстрируют более сильную приверженность традициям и придают большее значение воспитанию послушания у детей — коэффициент корреляции варьирует от 0,23 до 0,52 (рис. Б.1 в приложениях). Влияние довольно существенное: например, сокращение частоты кузенных браков с 40 % практически до нуля приведет нас из Иордании, где большинство опрошенных (55 %) считают, что послушание имеет ключевое значение для детей, в США, где менее трети опрошенных (31 %) указывают на важность этого элемента в воспитании[327].

Эмоциональные механизмы конформного поведения, подчинения авторитетам и приверженности традициям, вероятно, задействуют стыд и вину. Например, в эксперименте Аша люди могут чувствовать стыд, когда публично противоречат своим товарищам, или же испытывать вину за то, что уступили социальному давлению и дали неправильный ответ. В главе 1 мы видели, что люди из стран, где больше распространен индивидуализм, сообщают о более частом переживании чувства вины, чем люди из менее индивидуалистичных стран. Повторно анализируя эти данные, Беньямин Энке вычел для каждого участника количество переживаний, похожих на стыд, из количества переживаний, похожих на вину. Выяснилось, что чем интенсивнее в стране институты, основанные на родстве, тем чаще ее жители чувствуют стыд относительно того, как часто они испытывают вину. Напротив, люди из обществ со слабым родством сообщали о множестве переживаний, похожих на вину, но почти не сталкивались со стыдом. Кажется, вина является основной движущей силой эмоционального контроля в обществах, в которых отсутствует интенсивное родство[328].

Данные о стыде и вине основаны на информации, предоставляемой студентами университетов о самих себе, и поэтому могут не отражать фактические (невысказанные) эмоциональные переживания большинства членов этих популяций. Чтобы решить эти проблемы, Энке проанализировал данные о поисковых запросах в Google, которые включали слова «стыд» и «вина». Изучение поисковых запросов позволяет охватить более широкий круг людей, чем это возможно другими методами, хотя мы и не знаем точно, насколько широк этот круг в действительности. Кроме того, в сетевом пространстве есть нечто, что, кажется, снижает беспокойство людей по поводу того, что за ними наблюдают другие, хотя все, что вы делаете в интернете, фиксируется. Предшествующие исследования показывают, что люди спрашивают Google о чем угодно: от подробностей «секса с мягкими игрушками» до опасений по поводу формы члена или запаха из влагалища.

Исходя из этого, Беньямин Энке использовал слова «вина» и «стыд» на девяти языках, чтобы собрать данные о частоте поисковых запросов с этими терминами в 56 странах за предыдущие пять лет. При сравнении исключительно людей, которые вводят поисковые запросы на одном языке, но из разных стран, анализ Энке показывает, что жители стран с более интенсивными институтами, основанными на родстве, ищут «стыд» чаще, чем «вину», по сравнению с теми, кто живет в странах с менее интенсивными такими институтами (рис. Б.2 в приложениях). Короче говоря, общества со слабыми семейными узами кажутся пропитанными чувством вины, но почти лишенными стыда[329].

Давайте завершим этот раздел тем, что сведем несколько элементов в индивидуалистический комплекс и рассмотрим знаменитый показатель индивидуализма Хофстеде, географическое распределение которого показано на рис. 1.2. Напомню, что эта комплексная мера индивидуализма зависит от ответов на вопросы о личном развитии, ориентации на достижения, независимости и семейных связях. Рисунок 6.4 свидетельствует, что страны с менее интенсивными институтами, основанными на родстве, являются более индивидуалистическими. Чтобы оценить силу родства, обратите внимание, что снижение частоты кузенных браков с 40 % до нуля связано с увеличением показателя индивидуализма на 40 пунктов (и приводит нас, например, из Индии в США).

Обратите внимание, что на рис. 6.4A страны с высоким значением ИИР всегда имеют низкий уровень индивидуализма, тогда как страны с низким ИИР распределены по всему спектру индивидуализма. Многие страны с низким ИИР и низким уровнем индивидуализма находятся в Латинской Америке. Это позволяет предположить, что разрушение интенсивного родства открывает дорогу к появлению полного индивидуалистического комплекса, но при этом для реального роста индивидуализма необходимы другие институты и, возможно, еще какие-то факторы. Мы поговорим о некоторых из этих дополнительных факторов начиная с главы 9[330].

^{Рис. 6.4. Корреляция между индивидуализмом и (A) индексом интенсивности родства (98 стран) или (Б) частотой кузенных браков (57 стран). Этот сводный показатель индивидуализма основан на опросах сотрудников корпорации IBM и других людей по всему миру. Частота кузенных браков отложена на логарифмической шкале}

Корреляции между психологическими чертами и интенсивностью родства, которые я продемонстрировал до этого, — это именно такие соотношения, которые можно было бы предсказать на основании идей, излагаемых в этой книге. Однако к подобным простым корреляциям в данных межкультурных исследований следует относиться скептически. Чтобы начать избавляться от опасений, что эти корреляции лишь вводят в заблуждение, наша группа воспользовалась более крупными выборками, для которых имеются данные о таких параметрах, как индивидуализм, приверженность традициям и послушание. Мы хотели иметь возможность статистически учесть все возможные мешающие параметры — переменные, которые могут создавать наблюдаемые корреляции, например делая людей более конформными и одновременно интенсифицируя родство. Основываясь на предшествующих исследованиях, мы изучили влияние более десятка различных контрольных переменных. Чтобы исключить влияние различий в географии, экологии и продуктивности сельского хозяйства, мы приняли во внимание степень пересеченности местности, расстояния до судоходных путей, продуктивность сельского хозяйства, ирригацию, распространенность различных болезней, географическую широту и время, прошедшее с момента перехода общества к сельскому хозяйству. Чтобы разобраться с вероятностью того, что реальной движущей силой тут является религия, мы учли религиозность обществ и проводили анализ только внутри основных религиозных конфессий, например сравнивали одни католические страны с другими. Конечно, как мы сможем убедиться ниже, Церковь действительно оказала существенное влияние на интенсивность родства, но этот анализ тем не менее свидетельствует, что мы все равно фиксируем влияние интенсивности родства, даже когда берем страны, принадлежащие к одной конфессии или схожие по уровню религиозности. Далее я расскажу об этом поподробнее, но в целом большинство простых корреляций, которые вы увидите в этой главе, сохраняются даже тогда, когда все эти контрольные переменные статистически удерживаются на постоянном уровне. Представленный в следующей главе анализ различий внутри Европы, Китая и Индии поможет нам более точно определить природу этих соотношений.

К началу I тыс. н. э. универсализирующие религии возникли по всему Старому Свету. Эти религии уже в той или иной степени обладали этическими кодексами, связанными с загробной жизнью стимулами, представлениями о свободе воли и некоторым моральным универсализмом. Однако их способность влиять на поведение людей была ограничена, потому что и массы, и элита оставались погруженными в интенсивные институты, основанные на родстве, и полностью зависели от них. Такие плотные сети родственных связей внушают людям чувство идентичности и сильную преданность, которые часто перевешивают приверженность универсализирующим религиям. Мое любимое объяснение этой иерархии личных обязательств принадлежит Вали Хану, политическому деятелю пуштунского происхождения из Пакистана. В период государственной нестабильности в 1972 г. журналист спросил Хана о его самоидентификации — о том, чему он верен в первую очередь. Тот ответил: «Я был пуштуном шесть тысячелетий, мусульманином тринадцать веков, а пакистанцем — 25 лет»[331].