Джозеф Хенрик – Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели (страница 32)

Однако, хотя наш инстинкт веры приоткрывает эту дверь, различным сверхъестественным верованиям и практикам все еще приходится конкурировать между собой, чтобы заполнить наш разум. В этом соревновании преимущество часто получают те верования или практики, которые наиболее успешно преодолевают наши ментальные барьеры, отсеивающие опасный, неправдоподобный или иной бесполезный культурный хлам. Тут в дело вступает второй компонент: культурная эволюция будет искать лазейки в наше сознание, существующие благодаря сбоям в психологической защите. Чтобы понять, что я имею в виду, рассмотрим один из побочных продуктов наших изощренных способностей к ментализации. Эти важнейшие способности, вероятно, возникли в ходе эволюции как ключевая психологическая адаптация нашего вида для более эффективного усвоения накапливающихся массивов культурной информации, связанной с орудиями, нормами и языком. Они позволяют нам воспроизводить цели, представления и желания других людей; но — и это и есть лазейка — они также позволяют нам воспроизводить мышление ненастоящих существ, таких как боги, инопланетяне и духи, а также Санта-Клаус и зубная фея[205].

На самом деле воспроизведение мышления существа, которого никто никогда не видел или с которым никто не сталкивался, может потребовать особенно мощных способностей к ментализации. Это говорит не только о том, что наши способности к ментализации позволяют нам думать о сверхъестественных существах, но и о том, что обладатели лучших способностей к ментализации могут быть более склонны к вере в богов, призраков и духов, потому что они лучше воспроизводят в воображении все богатство мышления таких существ. Одним из свидетельств в пользу этого является то, что американцы, чехи и словаки, обладающие наилучшими способностями к ментализации и эмпатии, с большей вероятностью верят в Бога, чем остальные их земляки. Влиянием ментализации можно объяснить и то, что, согласно выводам общемировых опросов, женщины более склонны верить в Бога, чем мужчины. Во всех обществах женщины лучше мужчин умеют ментализировать и сопереживать. Если внести в результаты поправку на то, что у мужчин эти способности развиты хуже, женщины и мужчины не различаются по своей вере в Бога или других сверхъестественных существ. Бóльшая религиозность женщин во многих популяциях может быть побочным продуктом их большей способности к эмпатии[206].

Эволюция наших мощных способностей к ментализации также может объяснить склонность нашего вида к дуализму — восприятию разума и тела как отдельных и потенциально независимых явлений. Склонность к дуализму делает нас восприимчивыми к вере в призраков, духов и загробную жизнь, в которой наше тело уходит в землю, а душа отправляется в рай. Конечно, передовая наука говорит, что разум полностью является продуктом тела и мозга и поэтому не может существовать независимо от них. Тем не менее в процессе формирования нейронных контуров нашего мозга естественный отбор непреднамеренно создал еще одну лазейку в наш разум — когнитивный сбой, который заставил нас верить в то, что разум и тело отделимы друг от друга. Вероятно, это случилось потому, что наши изощренные способности к ментализации, служащие для понимания того, что происходит в сознании других, развились относительно недавно, спустя долгое время после возникновения в ходе эволюции древней когнитивной системы отслеживания движений других тел, которую мы делим со многими другими видами. Нескоординированная эволюция этих полунезависимых психических систем породила когнитивный побочный продукт — способность придерживаться идеи, будто разум может отделяться от тела.

Если бы всеведущий инженер создал для нас целостную когнитивную систему, он, конечно, исключил бы разделение разума и тела, поскольку это невозможно. Дуалистические концепции вроде души или призраков должны иметь для нас не больше смысла, чем человек, существующий только по вторникам и четвергам. Вместо этого истории об обмене разумом или телами легко понять даже маленьким детям из таких несхожих обществ, как Фиджи и Канада. Популярность изображающих обмен телами фильмов, например «Чумовой пятницы» (Freaky Friday), наряду с широким распространением таких культурных явлений, как одержимость демонами и спиритические сеансы, свидетельствуют о силе нашей дуалистической интуиции[207].

Чтобы осознать значение когнитивных сбоев вроде дуализма, подумайте о том, как различные убеждения конкурируют друг с другом за то, чтобы внедриться в наши умы и укорениться в обществе, постоянно напоминая о себе, оставаясь в памяти людей и передаваясь из поколения в поколение. Многие идеи оказываются слишком причудливыми, сложными или противоречащими интуиции, чтобы выдержать эту конкуренцию. Их систематически забывают, неверно запоминают или видоизменяют иным образом, чтобы сделать более доступными для нашей психологии[208]. Уцелеют те, которые лучше всего соответствуют особенностям нашего причудливого мозга, не слишком сильно конфликтуя с нашей интуицией. Этот процесс помогает объяснить поразительное межкультурное единообразие в представлениях людей о душах и призраках, которые, кажется, напрямую связаны с нашими дуалистическими сбоями. В США, например, почти половина взрослых верят в призраков, и эти верования сохраняются, несмотря на непрестанные и долговременные усилия как научных, так и религиозных организаций, пытающихся разубедить людей в этом[209].

Эти два компонента — инстинкт веры и когнитивные сбои — помогают понять многие из сверхъестественных сущностей, в которые верят кочевые охотники-собиратели и, предположительно, верили наши предки эпохи палеолита. Боги охотников-собирателей обычно бывают слабыми, капризными и не особо высоконравственными. Их можно подкупить, обмануть или отпугнуть с помощью мощных ритуалов. Например, аборигенные охотники-собиратели Японии подкупали богов пшенным пивом. Если дела не шли в гору, люди могли пригрозить богу тем, что ему больше не дадут пива. Иногда такие боги все же наказывали людей, используя свои сверхъестественные способности, но обычно это происходило в приступе мелочного гнева, а не из моральных убеждений. В Бенгальском заливе, например, бог морских бурь жителей Андаманских островов сердился на любого, кто плавил пчелиный воск во время пения цикад. Островитяне считали, что в плавлении пчелиного воска нет ничего плохого, и иногда все равно поступали так, но только если думали, что бог бурь их не видит. Даже в тех редких случаях, когда боги действительно наказывали людей за нарушение общепринятых социальных норм, это обычно было связано с произвольным табу, а не с чем-то вроде убийства, кражи, прелюбодеяния или обмана[210]. Хотя охотники-собиратели часто верили в ту или иную форму загробной жизни, для них редко существовала какая-либо связь между должным поведением в этой жизни, например отказом от воровства еды, и качеством жизни загробной[211].

Конечно, мельчайшие человеческие сообщества обладали и по-прежнему обладают строгими моральными нормами в отношении того, как их членам следует обращаться друг с другом. Ключевое отличие состоит в том, что эти предписания и запреты не особенно связаны с вездесущими вселенскими силами или заповедями могущественных сверхъестественных существ. Например, обсуждая бога-творца народа жуцъоан по имени ≠Гао!на (где знаки ″≠″ и ″!″ обозначают щелчковые звуки), Лорна Маршалл пишет:

Плохие поступки по отношению к другому человеку не принято оставлять на суд ≠Гао!на, это не считается его заботой. Человек сам исправляет ситуацию или мстит за такие поступки в соответствии с общественными нормами. ≠Гао!на наказывает людей лишь по своим собственным причинам, которые иногда весьма туманны.

Маршалл пересказывает одну историю, в которой ≠Гао!на наслал недуг на двух членов племени, потому что они сожгли несколько пчел, когда отгоняли их при помощи дыма — судя по всему, каждый знает, что ≠Гао!на ненавидит, когда люди поджигают пчел. С точки зрения как могущества, так и морали боги мельчайших человеческих обществ гораздо больше похожи на людей, чем более поздние боги обществ покрупнее. То есть иногда эти боги действительно обеспокоены нравственными вопросами, но обычно их заботы носят локальный, даже причудливый характер, а их вмешательства, как правило, непредсказуемы и неэффективны[212].

Фундаментальный вопрос: как эти слабые, капризные и часто обладающие сомнительной моралью боги вообще превратились в могущественных поборников нравственности из современных религий? Как нравственность в принципе оказалась увязана со сверхъестественными существами, всеобщей справедливостью и загробной жизнью?

И тут в игру вступает наш третий компонент: влияние межгрупповой конкуренции на эволюцию религиозных верований и ритуалов. Предположим, что в некоторых сообществах случайно возникли боги или духи предков, которые наказывали людей за нежелание делиться едой или за то, что те убегали при вражеском набеге. Предположим также, что какие-то другие сообщества уверовали в богов, которые наказывали людей за нарушение священных клятв, данных в рамках ключевых сделок, например при торговле ценными товарами или заключении мира. Со временем межгрупповая конкуренция способна постепенно отбирать, соединять и перемешивать такие разные верования. Если межгрупповая конкуренция достаточно интенсивна, она может сформировать целостный культурный набор, включающий богов, ритуалы, представления о загробной жизни и социальные институты — набор, который расширяет круг доверия, усиливает готовность людей жертвовать собой в ходе войны и поддерживает внутреннюю гармонию в сообществе за счет уменьшения числа побоев, убийств, прелюбодеяний и других преступлений.