Джойс Кэрол Оутс – Опасности путешествий во времени (страница 35)

Несмотря на полученные ушибы и царапины, я однозначно решила не пропускать ни единого занятия и утвердиться в статусе круглой отличницы в райском уголке под названием Зона 9.

УЧАСТНИКОВ АКЦИИ ПРОТЕСТА ПРОТИВ ЯДЕРНЫХ ИСПЫТАНИЙ ВЫДВОРЯЮТ С ТЕРРИТОРИИ КАМПУСА —

кричали заголовки студенческих газет. На фотографиях взбешенные парни из братства распихивают демонстрантов. (Здоровяк с фигурой борца мелькал на одном из снимков со спины, специально проверила.)

Местное издание «Вайнскотия-Фолз джорнал Америкэн» и вовсе не церемонилось:

ПИКЕТЧИКОВ-КОММУНИСТОВ ВЫГНАЛИ ИЗ УНИВЕРСИТЕТА ВАЙНСКОТИИ. Вину возлагают на «агитаторов-бунтовщиков»

Тем же вечером позвонил Вулфман.

Впервые он набрал мой номер в Экради-Коттедж. Интересно, девушка, взявшая трубку, поняла, что присутствует при историческом событии – Мэри-Эллен Энрайт впервые позвали к телефону. И кто! Ее преподаватель психологии!

На ватных ногах я поплелась отвечать на звонок, гадая, кто может оказаться на том конце провода. Ясно одно – вряд ли меня ждут добрые вести.

Прошли дни, когда я наивно мечтала, что родители отыщут меня и позвонят. Голос папы: «Привет, малышка! Ну, как ты?» Мама: «Адриана, доченька!» – и громкие рыдания.

– Алло, Мэри-Эллен?

Айре Вулфману не было нужды представляться – само собой.

– Айра…

– Чем ты занималась сегодня днем?! О чем только думала?!

– Ты о демонстрации?

– Да как тебе подобное пришло в голову?! Участвовать в акции протеста! Дискредитировать себя по статье о гражданском неповиновении! Демонстранты не имели права устраивать шествие на территории кампуса, их заявку на проведение мероприятия отклонили. Их счастье, что никого не упекли в тюрьму и не проломили череп. – Вулфман шумно засопел в трубку. Я тоже молчала, не рискуя возразить. Отдышавшись, он продолжал: – Да, они молодцы. Конечно, поступок глупый, но благородный и заслуживает восхищения. Только пойми, тебе нельзя туда соваться. Да и мне тоже. Никакого ядерного холокоста, а уж тем более со стороны России, не случится. Просто заруби себе на носу. И не лезь, они сами прекрасно справятся. – Айра выдержал паузу и снова заговорил: – Не забывай про шпионов. Мэри-Эллен находится под постоянным наблюдением. ФБР заводит досье на каждого, кто участвует в демонстрациях. Хочешь испортить себе характеристику?

– Но, Айра, ведь они не делают ничего противозаконного. Официально это не запрещено…

– Официально – нет. Но с каких пор ФБР заботят подобные условности? Симпатии к коммунизму автоматически приравниваются к измене.

– Эти люди не коммунисты. Они выступают против ядерного оружия…

– Я знаю, против чего они выступают. А еще знаю, что ты должна забыть Адриану Штроль, если хочешь выжить.

Вулфман злился на меня. Обычно тихий, спокойный голос дрожал от негодования.

Я принялась лепетать объяснения: не сообразила, растерялась, на автомате взяла транспарант и попутно надеялась встретить Вулфмана среди демонстрантов.

Айра чуть не задохнулся от негодования.

– Рехнулась? Мне маршировать по кампусу? Благодарю покорно. У меня пересмотр дела через два года. Как-то не тянет получить новый срок.

– Но ведь они же преследуют благую цель…

– Запомни, Мэри-Эллен, наша единственная цель – выжить.

– Я ни о чем не жалею. Митингующие очень славные ребята. Мне они понравились. Смелые и говорят правильные вещи – про накапливание ядерной мощи, холодную войну, трагический опыт Хиросимы.

– Сколько можно повторять: ядерного холокоста не будет! Уясни наконец и забудь эту хрень! Слышишь? Забудь! – рявкнул Вулфман и отсоединился.

Одинокая

(Часть I)

«Айра, прости! Не покидай меня. Я очень тебя люблю. Не представляю жизни здесь без тебя».

Выводила я синей шариковой ручкой в тетради. Тон умоляющий, жалкий. Слова хлещут, будто кровь из рассеченного запястья.

«Дорогой Айра, я действительно вела себя безрассудно и сейчас искренне раскаиваюсь.

Прости, я поступила очень глупо. Следовало хорошенько подумать о последствиях… Догадаться, что последствия непременно будут».

(Постепенно в сердце закралась тревога: а какие именно последствия? Какая расплата ожидает Мэри-Эллен Энрайт если не сейчас, то в будущем?)

«Ты не можешь лишить меня своей дружбы из-за такого пустяка. Обещаю впредь тебя не разочаровывать.

Пожалуйста, не наказывай меня! Я и без того достаточно наказана…

Хотя, по сути, я не сделала ничего дурного, – всего лишь как порядочный человек проявила сочувствие к демонстрантам, – надеюсь, ты меня простишь».

Кропала я в дни после марша, пытаясь сочинить письмо – настоящее письмо, адресованное А. Вулфману, Миртл-стрит, 433, Вайнскотия-Фолз.

Несмотря на все старания, получался банальный детский лепет. Прочтя такое, Вулфман рассвирепеет. Поднимет меня на смех.

Неужели я лишилась единственного друга? В результате продолжала жить как сомнамбула – посещала занятия, готовила курсовые, сдавала экзамены, трудилась по пятнадцать часов в музее естественной истории. И даже самой задушевной подруге не призналась бы, как сильно меня ранили жестокие слова Вулфмана.

Однажды мисс Стедман пригласила меня на ужин: решила познакомить с другой нелюдимой сокурсницей. На вопрос хозяйки, что мы думаем по поводу акции протеста, моя новая знакомая разразилась целой речью («Мой папа – ветеран корейской войны, коммунистов знает вдоль и поперек»), а Мэри-Эллен Энрайт вежливо отмалчивалась.

Томимая одиночеством, я зачастила с соседками в столовую. С тех пор как Бетси таинственным образом испарилась, к нам подселили девочку по имени Миллисент. В начале учебного года она занимала отдельную комнату в Экради, однако сидеть одной в четырех стенах радости мало. Поэтому мисс Стедман позволила ей перебраться к нам. Но даже в коллективе Милли оставалась одинокой. Угрюмая, ранимая, заурядная девочка с невыразительным лицом, стипендиатка, выросшая на молочной ферме в Висконсине. Она рассчитывала получить степень в области сельского хозяйства, однако к концу семестра ее табель пестрел тройками, которые сильно сокращали шансы на стипендию.

Почти каждый день Милли проводила за столом, уставившись пустым взглядом в учебник. Иногда, скрючившись, сидела на краешке кровати и явно силилась сдержать слезы.

Миллисент посещала курс «Психологии 102», но жаловалась, что тот слишком трудный и скучный. В преподаватели ей достался доктор Вулфман.

– Он меня ненавидит. Всегда смотрит мимо. И занижает оценки. Злобная ехидна. – Не дождавшись моего ответа, прошипела: – Болтают, будто он еврей. Из Нью-Йорка.

Я ограничилась невнятным сочувственным «гм».

Тогда Милли добавила со злобным смешком:

– Папа называет его Жид-Йорк.

Больше я не заговаривала с ней о Вулфмане – не хотела выдавать свой интерес и поощрять наше дальнейшее общение.

Да, жестоко. Да, стыдно. Ведь я единственная могла открыть нашей угрюмой соседке горькую истину, усвоенную в Вайнскотии/Зоне 9: даже если все против тебя, надо продолжать жить. Потихоньку. Вдох за вдохом. Но жить.

Одинокая

(Часть II)

Обратно в киноклуб. Отнюдь не в надежде встретить Вулфмана. Просто от одиночества неумолимо тянуло сменить обстановку.

Крутили «Окно во двор» – классический фильм Альфреда Хичкока. Несмотря на заявленный жанр триллера, челюсти у меня сводило от скуки. Актеры откровенно лицедействовали. Сюжет не имел ничего общего с реальностью. Натуральная блондинка Грейс Келли ослепляла красотой и была не такой искусственной, как героини вестерна с Джоном Уэйном. Джеймс Стюарт подкупал обаянием и искренностью, однако события на экране все равно напоминали фарс: две голливудские звезды попадают в совершенно неправдоподобные ситуации, сопровождаемые драматичной закадровой музыкой. Едва заслышав заунывный мотив, я вздрагивала и прикрывала уши. На середине фильма я вскочила и бросилась прочь. Голова раскалывалась от боли. Внезапно я ощутила себя полным изгоем.

Интересно, чем других так увлекла картина! Согласна, творение Хичкока на порядок лучше вестерна, без лубочных, «вырви глаз» пейзажей, зато в остальном сущий кошмар: чересчур затянутый, шаблонный хронометраж, предсказуемые диалоги – все реплики угадывались заранее, поэтому вдвойне утомительно ждать, когда герои соизволят их произнести. В мерцании проектора я в недоумении наблюдала за зрителями, взирающими на происходящее с детским восторгом, и попутно чувствовала себя в западне. Подобное случалось во время каждой робкой попытки посмотреть телевизор вместе с соседками по Экради-Коттедж. В отличие от других девочек, я не садилась на диван, а устраивалась подальше у стены. Я тщетно надеялась проникнуться выхолощенными юмористическими зарисовками или мелодраматическими сценами.

Вулфман емко назвал это состояние «феноменом оскорбленного ума». Тем не менее вестерн с Джоном Уэйном пришелся ему по вкусу, а от картины Хичкока с ее грамотной режиссурой Айра и вовсе пришел в восторг.

От таких озарений бросало в дрожь. Нельзя обманываться. Невозможно отринуть сомнения. Все мы пленники собственного сознания.

В конце недели я отправилась в университетскую часовню на вечер поэзии в честь семидесятилетия и выхода сборника избранных стихов знаменитого уроженца Вайнскотии Хирама Броди. Поначалу вирши в исполнении автора произвели самое благоприятное впечатление: как ни крути, поэзия – искусство более тонкое, нежели голливудские фильмы, а музыкальный слог Броди отчетливо напоминал Роберта Фроста, чьи произведения мы изучали на занятиях по американской литературе. Кроме того, в творчестве местной знаменитости прослеживалось влияние другого классика, Арчибальда Маклиша. Х. Р. Броди блистал перед огромной аудиторией, основную массу стихотворений цитировал наизусть, изредка заглядывая в листок. Для своих лет выглядел он просто потрясающе – моложавый, с шелковистой седой шевелюрой и белоснежной ухоженной бородой. Держался скромно, непритязательно и с юмором. Его опусы публика встречала бурными овациями. Я тоже аплодировала вместе со всеми, однако минут через пятнадцать возникло ощущение, будто слушаю один и тот же стих – знакомые сельские мотивы, самодовольно-настырная подача, избитые рифмы. Словно музыкальная шкатулка, чья мелодия идет по кругу.