Джошуа Коэн – Нетаньяху. Отчет о второстепенном и в конечном счете неважном событии из жизни очень известной семьи (страница 36)

— Кикер бьет по мячу ногой, квотербек бросает, — ответил доктор Киммель, — и существует два вида ударов ногой: во время игры и по подброшенному мячу.

— А попытка — это игра, — подхватил доктор Гэлбрейт, — всего дается четыре попытки, чтобы пройти или набрать десять ярдов.

— Нравится вам ее платье? — спросила Эдит.

— Не знаю, — ответила миссис Морс. — А вам?

— Десять ярдов, — сказал доктор Хагглс. — Сколько это в вашей метрической системе? Сколько ярдов в метре… или метров в ярде?

— Раньше нравилось, — ответила Эдит. — Это мое платье.

— Вот вам пожалуйста, — сказал доктор Морс, — я-то предвкушал ученую беседу о Голгофе или о будущем Суэцкого канала. Но нет.

— Доктор Морс, — произнес доктор Хагглс, — только не думайте, что я мешаю вам беседовать о Голгофе.

— Обсудите это с моей женой, — ответил доктор Морс. — А мне нужно поговорить с Рубом. — Он повел меня в сторону кухни, остановился у шкафа с большими бутылями, пивными кружками, глиняными трубками, загнав меня в западню, и протянул мне сложенный лист бумаги.

— Мое вступительное слово к вечерней лекции, — пояснил он. — Смиренно представляю на ваше рассмотрение.

— Сейчас?

— К сожалению, мисс Гринглинг не сможет его перепечатать, у нее сегодня очередное занятие по шитью лоскутных одеял, так что, будьте добры, пишите разборчиво.

Ручки ни у него, ни у меня не нашлось, и он отправился реквизировать чью-то еще, а пока доктор Морс отсутствовал, я прочел рекомендательное письмо Нетаньяху. Точнее, его вариант. Точнее, не прочел, а перечитал. Это самое письмо он приложил к своему резюме. Доктор Морс, составляя вступительное слово, всего лишь переправил первое лицо Нетаньяху на свое третье, машинально исправил местоимения, так что не только «Я считаюсь ведущим специалистом по» превратилось в «Он считается ведущим специалистом по», но и «Я считаю упорство одним из своих главных» стало «Он считает упорство одним из своих главных».

Что тут проверять? Разве не все это — ошибка?

Вернулся доктор Морс с ручкой, на удивление изящной безделушкой.

— Доктора Хилларда, — сказал он. — Только холостяк может позволить себе такие капризы.

Эдит опять что-то заказывала в баре; доктор Хиллард собирал свои шерстяные вещи.

— Как закончите, Руб, мы отправимся ужинать в Комнату договоров[111].

Заметив пентименто[112] «мною» и переправив его великолепной ручкой на «им», я отправился спасать Эдит от очередной порции мартини. Но она успела заказать еще — для всех женщин.

— Не мартини, — сказала она, — а Марты. Мартини для женщин. Такие же, как мартини для мужчин, только для женщин.

— И для доктора Морса, — добавила миссис Морс. — По крайней мере, надеюсь, он допьет за мной. Он всегда допивает то, что я не могу.

В Комнате договоров мы столпились вокруг стола в ожидании, когда принесут прибор для Цили; она заставила мужа снять ботинки с носками и отнести их к камину, в котором горели дрова. Тарелки, приборы, бокалы; я смотрел на босые ноги Нетаньяху, его белые сморщенные пальцы.

Нетаньяху усадили во главе стола, Цилю справа от него, с той стороны, где больше народу, я сидел слева от Нетаньяху, Эдит рядом со мной, напротив нее доктор Хиллард. Пришлось побороться, дабы избежать модной в те годы зигзагообразной рассадки, из-за которой супружеские пары на званых ужинах неизменно оказывались порознь. Наверняка некоторые из моих коллег предпочли бы сидеть рядом с Эдит, но они явились без жен, а я настоял на своем: боялся, что Эдит напьется.

Подали ужин, и аромат хлеба смешался с запахом ног. Хлебная корзинка с белыми горячими пахучими ногами. Эдит потыкала вилкой в салат, безуспешно попыталась наколоть на нее ускользающую горошину и прошептала мне на ухо:

— Странно.

Я уточнил, что именно, но она не ответила. Лишь повторила то же слово, когда принесли барашка, навалилась на меня, так что едва не упала ко мне на колени:

— Странно.

— Что? — Я отодвинул ее бокал с мартини.

— Не трогай… я не ребенок… Я всего лишь хочу сказать, странно, что мне настолько стыдно за людей, с которыми у меня нет ничего общего, в присутствии других людей, с которыми у меня тоже нет ничего общего.

— Извини, пожалуйста, но за кого тебе стыдно и перед кем?

Она забрала свой бокал, отпила глоток.

— Странно. У меня нет ничего общего ни с кем и ни с чем. Обычно все же стыдишься, если есть что-то общее.

Нетаньяху ел мало, если вообще что-то ел, сворачивал и разворачивал фунтик из салфетки. Салфетка походила на ель за окном, пушистую от снега, салфетка походила на капирот[113], на дурацкий колпак ку-клукс-клановца.

— После лекции, — объявил доктор Морс, — будут вопросы и ответы. Но если слушатели постесняются спрашивать, придется доктору Блуму растопить лед. Задать первый вопрос. — Доктор Морс повернулся ко мне: — Руб, вы ведь зададите вопрос? — И добавил, обращаясь к Нетаньяху: — Если вы хотите, чтобы вам задали определенный вопрос, скажите сейчас.

— Я ценю такую возможность. — Нетаньяху натянул сырые носки, от которых валил пар, пошевелил большим пальцем в дыре.

Доктор Морс тактично взглянул на часы.

— Нам пора выходить, — сообщил он и отошел помочь жене надеть меховую накидку.

— Так что? — спросил я. — Есть вопросы?

Нетаньяху надевал ботинок.

— Спросите меня, возьмут ли меня в Корбин — вот в чем вопрос, — спросите, и я отвечу.

— Да вы никак пророк?

— Вам виднее.

Я засунул Эдит в пальто, надеясь отправить ее домой спать или развлекать Джуди и мальчиков, но Циля, пошатываясь, обняла ее за талию и увела прочь, опираясь на Эдит, как на костыль.

Мы вышли в закат и направились обратно к кампусу, спотыкающаяся стая, бредущая к свету и против ветра, который перемешивал снег цвета кости, так что в конце концов было не разобрать, что еще падало с неба, а что уже упало и теперь метет по улицам, вихрится призраком вокруг нас.

12

Заняв кафедру после вступительного слова доктора Морса и дожидаясь, пока тот разместит свои телеса в середине первого ряда, Нетаньяху не без сожаления напомнил всем нам — преподавателям Корбина, семинаристам, членам клуба «Ротари» и масонского общества шрайнеров, а также их женам; студентам (возможно, моим) и ошеломленным студентам, приехавшим из Кореи по обмену (точно не моим), ерзавшим на скрипучих креслах в слишком жарко натопленной аудитории, — что лекция публичная, следовательно, ее содержание будет скорее общеинформационным, даже общедоступным.

— Сегодня я расскажу о моем предмете таким образом, чтобы каждый из слушателей — я на это надеюсь — сумел понять и проникнуться. — Казалось бы, многообещающая фраза, однако в его устах она прозвучала, скорее, как презрительное самооправдание.

Он объяснил, что занимается — помимо прочего — евреями средневековой Иберии, и признал, что неевреям в современной Америке эта тема едва ли покажется актуальной. Однако его цель сегодня вечером — развеять это заблуждение, и по возможности в увлекательной манере. Тут он улыбнулся, явно с натугой. Заигрывания с публикой давались ему с трудом.

В рамках лекции, продолжал Нетаньяху, он разделит историю еврейской Иберии на два периода, отмеченных гонениями: причиной первых стал полумесяц, вторых — крест. Первые пришлись на 1140-е годы, когда фундаменталистская мусульманская берберская династия Альмохадов победила другую династию, Альморавидов, получила власть над аль-Андалус, то есть мавританской Иберией, и попыталась насильственно обратить евреев в мусульманство; евреи противились этому, бежали в другие части Европы и в Магриб. Вторые случились несколькими веками позже, когда евреев, вернувшихся в Иберию в ходе Реконкисты, изгнали из католических монархий — из Испании в 1492-м, почти в то же время, когда Колумб отбыл в первую экспедицию, а из Португалии — в 1496-м, в год, когда Колумб возвратился из второй.

По крайней мере, такова традиционная история тех событий, а она, признал Нетаньяху, может быть не вполне точной по меркам тех, кто от них пострадал. Поскольку, в отличие от тех евреев, кого в Средние века не раз отправляли в изгнание, — в отличие от тех евреев, кого пять раз изгоняли из Франции (в 1182 году — Филипп II, в 1250-м — Людовик IX, в 1306-м — Филипп IV, в 1322-м — Карл IV, в 1394-м — Карл VI); в отличие от евреев, изгнанных из Баварии в 1276-м, из Неаполя в 1288-м, из Англии в 1290-м, из Венгрии в 1360-м и из Австрии в 1421-м, — те евреи, кого в конце XV столетия выслали из Иберии, пожалуй, и не евреи вовсе, или вряд ли считали себя евреями, или считали себя исключительно христианами.

Потому что их — или их предков — обратили в христианство. Потомки еврейских семей, восставших в XII веке против насильственного обращения в мусульманство и вернувшихся в Иберию веком позже, в процессе Реконкисты, начали креститься по доброй воле — десятками, если не сотнями тысяч, а в следующие два столетия еще больше евреев приняли христианство. В мировой истории это было первое и единственное массовое обращение евреев в христианство, но самое главное — не вынужденное, а добровольное. Причин тому было множество — начиная от желания воспользоваться социальными и материальными преимуществами, которые христианская власть сулила новообращенным, и заканчивая апокалиптическими настроениями, внушенными евреям вековыми мусульманско-христианскими войнами: эти-то настроения, возможно, и дали о себе знать в тот момент, когда ситуация переменилась и удача улыбнулась христианам (в 1212 году, после битвы при Лас-Навас-де-Толоса, вследствие которой мусульмане лишились всех владений в Андалусии, кроме Гранады). Подобные массовые обращения столько же обусловлены силой новообретенной идентичности, сколько слабостью идентичности, на смену которой она явилась, сказал Нетаньяху, а иудаизм в Европе эпохи Крестовых походов уже значительно ослабел вследствие антисемитских законов, кровавых погромов и гнета налогов. По этим причинам и по множеству прочих, пояснил Нетаньяху, иберийские евреи и потянулись к церкви, крестились — особенно в конце XV века — в огромных количествах, обусловленных мессианским рвением: некоторые считали свое обращение необходимым не только для восстановления христианства в Иберии, но и для спасения евреев, а то и всего мира. Не вызывает сомнений тот факт, что эти обращенные, независимо от своих мотивов и обстоятельств, искренне перешли в новую веру, убежденные, что это неизменно и навсегда и что потомки их тоже будут христианами. Эти евреи жили христианами, платили десятину церкви, крестили детей — те росли христианами и не знали иной идентичности. Они ходили на исповедь и к причастию, верили в Спасителя Иисуса Христа, Сына Божия.