Джошуа Коэн – Нетаньяху. Отчет о второстепенном и в конечном счете неважном событии из жизни очень известной семьи (страница 26)

Так она сказала, я расслышал фамилию: Эдельман.

Нетаньяху пожал плечами.

— Руб, можно мой муж… можно он воспользуется вашим телефоном, чтобы сделать звонок? Ему надо позвонить Эдельману.

Хаиму «Хэнку» Эдельману, раввину из Филли, догадался я.

Нетаньяху заговорил на иврите.

— Теперь ты решил говорить на иврите? Звони!

— Звони ты.

— Не я. Он твой друг. Ты. Иди позвони ему и выбрось это. Подгузник. А то навоняешь здесь.

Она впилась в него взглядом, наморщила лоб, Нетаньяху схватил подгузник и вскочил на ноги:

— Где у вас телефон?

Я отвел его на кухню, Эдит раскладывала какао-порошок по кружкам.

— Нашему гостю нужно воспользоваться телефоном.

— Ты знаешь, где он. — Эдит напряженно орудовала ложкой. Весь стол был в какао-порошке.

Я поднял крышку мусорного ведра, Нетаньяху выбросил подгузник, я отвел гостя к телефону, тот висел на стене у ванной, а сам вернулся на кухню — Эдит взбивала закипающее молоко.

— Займись уже гостями. И отнеси это.

Она разложила черствые печенья, имевшие форму рождественских чулок, по краю тарелки, в центре которой за изгородью из карамельных тростей стоял черствый имбирно-пряничный дом: нам подарили его две коллеги Эдит по библиотеке, вдовые сестры Стюнодски, они гордились тем, что на каждое Рождество изготавливают для каждого из коллег имбирный дом, похожий на настоящее жилище этого коллеги — по крайней мере, в воображении вдовых сестер Стюнодски.

Я оторвал мармеладку с глазурованной крыши, подобрался к стоящей спиной Эдит и попытался игриво засунуть ей в рот мармеладку, но Эдит воспротивилась, дернула головой, не пожелала открыть рот, красная сахарная мармеладка упала на пол; набиравший номер Нетаньяху стал свидетелем этой сцены. Ему пришлось повесить трубку и набрать заново. Я наклонился, поднял с линолеума мармеладку и бросил в раковину, Эдит достала ее, открыла мусорное ведро — крышка издала звук, похожий на отрыжку, — и выбросила мармеладку, поморщась от вони подгузника.

— Эдельман, ну, Эдельман, — произнес Нетаньяху и перешел на иврит с плавным славянским акцентом, — Варшава, вспомнил я.

Я взял тарелку, и старшие мальчики атаковали ее, прежде чем я успел поставить ее на стол. Они заполонили двор, опрокинули стены, набили рты вафельными дверьми и марципановыми оконцами с лакричными ставнями, роняя радужную посыпку и пряничные крошки.

Я отправился на кухню за салфетками, но в столовой столкнулся с Эдит — она сунула мне поднос налитых до верха кружек с маршмеллоу.

— Этот какао из разряда тех, что не оставляют пятен, верно?

— Верно, Рубен, а твои шуточки из разряда тех, что называют дурацкими. — Она развернулась и пошла на кухню. — Угощение для взрослых я сейчас принесу.

Я отнес какао Джонатану и Бенджамину, Идо обиженно вскрикнул, и Циля попросила меня дать ему «мятную палочку» — леденцовую карамель, догадался я, выдернул полосатый кол из забора и протянул ему.

Бокалы, вино, крекеры, сыр и тупые кинжалы, чтобы намазывать и колоть, — угощение для взрослых. Оливки и орехи. Сперва Эдит принесла миску с оливками, потом миску с орехами, потом миску для оливковых косточек, потом миску для ореховой скорлупы. Она уходила на кухню при малейшей возможности, приносить уже было нечего, я даже подумал, сейчас она принесет самого Нетаньяху, телефон, по которому он разговаривает, и содержимое холодильника — сливочное масло, яйца, остатки вчерашнего мясного рулета, позавчерашнего цыпленка по-королевски, формочки для желе, терку для клецок, миксер, блендер, сам холодильник, — но Эдит наконец села на стул напротив меня и выдавила улыбку.

А потом хлопнула себя по бедру и вновь поднялась:

— Забыла салфетки.

Такова уж Эдит — выпускает пар в хлопотах.

Она раздала салфетки, бумажные, старшие мальчики не развернули их на коленях, а заложили за ворот рубашки на манер слюнявчика — он защищал от капель какао их тонкие диснеевские свитерки, но не наш ковер.

— Бумажные салфетки, — проговорила Циля, — бумажные полотенца, бумажные скатерти. Бумага, бумага, бумага. Вот что мне нравится в Америке: однократные предметы.

— Одноразовые, — поправил я.

— Однократные чашки, миски, тарелки. Однократные подгузники. Никаких тряпок. Насколько же проще растить детей в Штатах.

— Правда? — сказала Эдит.

— Стиральные машинки, сушильные. Машинки для посуды. Нужна тебе теплая вода, нужна тебе горячая вода, просто открываешь кран, и она течет, обжигает, никаких тебе баков, не надо ждать, а летом кондиционер, не вентилятор. В Израиле это предметы роскоши, ни у кого их нет. А здесь, в Штатах, они у вас есть вот так запросто.

— Запросто они есть у нас, поколению наших родителей приходилось труднее, — заметил я.

Циля вздохнула.

— Вы не поверите, как вам повезло. Вы не поверите, если я скажу вам.

— Сколько вы уже в Филадельфии? — спросила Эдит. — Кажется, давно?

— Филадельфия — там один день за несколько, там день как вечность. Этот город не можно, невозможно покинуть. Едешь, едешь, спрашиваешь себя: это все еще Филадельфия? И ответ: «Да, это все еще Филадельфия». Едешь мимо окраин, едешь мимо ферм, там даже лошади двигаются быстрее, едешь, едешь, спрашиваешь: «Это все еще Филадельфия?» Да.

— Должно быть, дорога трудная, тем более в такую погоду.

— При чем тут погода, летом то же. И понимаешь, что выехал оттуда, лишь когда въезжаешь в Аллентаун. Уилкс как-его-там, как человек, который застрелил Линкольна.

— Уилкс-Барре, — сказал я.

— Нет, не оно.

Джонатан вытер рукавом капли какао с реденьких пуэрториканских усиков и произнес:

— Уилкс Бут.

— Да, Уилкс Бут.

— Уилкс-Барре, — поправил я. — Возле Скрантона.

— Актер Джон Уилкс Бут покончил, то есть прикончил президента Авраама Линкольна, шестнадцатого президента Соединенных Штатов, который в 1865 году, в конце американской Гражданской войны, дал рабам свободу.

— Попробуй печенье, Руб, — сказала Эдит, чтобы сменить тему. И добавила, обращаясь к Джонатану: — Ты разбираешься в истории так же хорошо, как говоришь по-английски.

— Я говорю более лучше, — вмешался Бенджамин.

— Просто «лучше», — поправил Джонатан.

— А Идди у нас идиот и никого не покончил, — добавил Бенджамин.

— Скрантон, — продолжала Циля, — до чего же противный город. Едешь по Уилкс Буту и думаешь, как же противно. Бывают ли города противнее? А потом выезжаешь из Уилкс Бута, попадаешь в Скрантон, вот тебе и ответ.

— Угольные края, — пояснил я неубедительно. — Довольно пустынные, довольно бесплодные.

— Там уныло, — подхватила Эдит. — Но если не хочешь замерзнуть, без угля никуда.

— Здесь холодно? Развести огонь?

— Я хочу развести огонь, — проговорил Джонатан.

— Ребекка Грац развела огонь, — сказал Бенджамин.

— Ребекка Грац устроила потоп, — поправил Джонатан.

— Ребекка Грац — это ваша няня? — спросила Эдит.

— Раньше она любила Ронни Эдельмана, — сухо произнес Бенджамин, — теперь она любит Джонатана, но Джонатан любит только ее титьки.

Джонатан выплюнул в воздух маршмеллоу, зефиринка взлетела, потом опустилась, он поймал ее ртом, прожевал.

— Не только титьки.

— Все сломано, все черное. — Циля лизнула большой палец и принялась оттирать добела лицо Идо, сидевшего у нее на коленях. — Даже при свете дня в Скрантоне черно. Едешь по нему и говоришь: солнце все еще светит? И не можешь понять, правда не можешь понять. Что случилось с солнцем? А потом видишь знак: «Вы въезжаете в штат Нью-Йорк» — и думаешь, окей, отлично, Нью-Йорк, цивилизованные края, там будет лучше, но нет. Вовсе нет. Знаете, что происходит, когда пересекаешь границу штата Нью-Йорк?

— Попадаешь в штат Нью-Йорк? — предположил я.

— Да, и становится хуже.