Джош Рейнольдс – Грешные и проклятые (страница 5)

Что-то стукнуло по моему сапогу. Из стены убежища вывалился обломок кости, с него свисал проржавевший солдатский жетон. Он напомнил мне о медальоне в моем кармане, и я вытащил его. Медальон был маленьким и выполнен в незнакомом мне стиле. Он явно открывался, но я не мог найти замок. Проведя пальцами по круглой поверхности медальона, я снова подумал о его бывшем владельце. О его глазах, глядевших в никуда.

Ярко-синие глаза. Это было необычно.

Я все еще не мог вспомнить его имя. Это было неудивительно. Мои мысли продолжали возвращаться к его глазам. Они тревожили меня. Возможно, напоминали мне о чем-то еще.

Кто-то кашлянул. Я ощутил резкий запах курительных наркотиков и обернулся.

В убежище был кто-то еще. Сначала я его не заметил. Он присел в дальнем углу, поверх формы на нем был тяжелый брезентовый дождевик. Невозможно было определить, мужчина это или женщина. В полку служили те и другие. Со времени нашего прибытия сюда я привлек к ответственности многих солдат обоих полов по обвинению в незаконных связях.

Чтобы закурить наркотическую сигарету, он сдвинул свой респиратор со рта. Глаза под защитными линзами уставились на меня, и на мгновение я едва не рассмеялся над нелепостью ситуации.

- Почему не на посту? – спросил я, засунув медальон в карман. Я не знал, видел ли солдат, как я пытался открыть медальон, и не знал, почему меня беспокоило, что он мог это увидеть.

- Я на посту, комиссар, - ответил солдат. Голос был мужской. Солдат указал на противоположную сторону траншеи. Там на стрелковой ступени лежал лазган. – Просто хотел укрыться от дождя.

Он говорил на низком готике с варварским акцентом, раздражавшим мой слух. Полк формировался в какой-то захолустной системе, в основном из жителей аграрных миров. Я подозревал, что это одна из причин, почему дисциплина в полку так плоха.

- Ты оставил свое оружие под дождем, - я посмотрел на него. – Наказание – двенадцать часов дежурства.

Дождь начал ослабевать, его стук утихал. Солдат медленно поднялся. Неохотно. Я знал таких. Лодырь и бездельник. Такой становится солдатом только в присутствии офицера или сержанта.

- Кроме того, курение на посту запрещено. Наказание – шесть часов дежурства.

- Я на посту уже восемнадцать часов, - тихо сказал он.

Он спорил со мной. Такое бывало, хотя последний раз нечто подобное случалось несколько недель назад. Неподчинение наказывалось смертью. Мое сердце забилось быстрее, во рту пересохло.

- Значит, ты уже привык к этому, - произнес я бесстрастным голосом. Я не хотел, чтобы меня потом обвинили в провокации, если здесь окажутся свидетели.

Эта мысль заставила меня оглянуться. И моя невнимательность едва не стоила мне жизни.

Я и сейчас не знаю, действовал он преднамеренно или под влиянием испуга. Когда кончился дождь, вражеская артиллерия возобновила огонь. Грохот орудий противника расколол воздух. Где-то в стороне участок траншеи обрушился, и что-то взорвалось. Вся линия траншей содрогнулась, и грязевой суп снова начал закипать под нашими ногами.

Убежище вдруг сжалось вокруг нас. Это было внезапно – быстрее, чем я когда-либо видел. В одно мгновение я еще смотрел на солдата, в следующую секунду мы столкнулись, и грязь вскипела вокруг нас. Лавина грязи ударила меня в спину, по голове и плечам. Я пошатнулся - и он был здесь, и что-то блеснуло в его руке.

Позже я думал, что, возможно, он в действительности пытался помочь мне. Но в то мгновение я действовал инстинктивно. Когда я почувствовал его тяжесть, моя рука скользнула к пистолету. Бурлящая грязь отшвырнула нас назад и стала бросать туда-сюда. Я пытался закричать, но тут же оказался с полным ртом мерзкой грязи.

Мы боролись во тьме. Кто-нибудь, возможно, предположил бы, что он просто пытался выбраться из грязи. Но я знал, что это не так. Не так уж часто солдат пытается убить комиссара. Такое преступление означает казнь или нечто худшее. Но такое случается. И со мной это случалось не один раз. Иногда они пытались убить меня от отчаяния, а иногда потому, что сходили с ума…

Но в этот раз… в этот раз было по-другому. В удушливой тьме его респиратор сорвался с лица. И я увидел его глаза. Синие. Ярко-синие. Как небо мира, который я едва помню. Как глаза человека, которого я казнил тогда утром.

И на мгновение это был он. Только на одно мгновение. И лишь когда я почувствовал, как острие его штыка запуталось в складках моей шинели, мое потрясение уступило место гневу.

Я слышал его сдавленные ругательства, похожие на рычание зверя. Локтем я ударил его по виску, пытаясь выиграть достаточно пространства, чтобы выхватить пистолет. Его штык прорезал мою шинель. Я схватил его за руку, и штык рассек мое запястье. Его колено врезалось мне в живот, и я задохнулся. Он схватил меня за горло, и, тяжело дыша, издал яростное рычание.

Острие штыка пронзило мою щеку, и мои пальцы сомкнулись на его запястье. Я сдавил сильнее, и его рука судорожно разжалась. Штык выпал, и я метнулся за ним. Кипящая грязь пузырилась, обжигая мое лицо и шею. Он бросился на меня, пытаясь вцепиться мне в голову.

Я схватил штык, и, обернув, всадил во что-то мягкое. Нападавший издал тихий стон, его глаза испуганно расширились, и он осел в бурлящую грязь. Я вырвал штык и выбрался из обвалившегося убежища, успев выхватить из грязи свою фуражку.

Мое сердце бешено колотилось, и на мгновение я подумал, что оно разорвется. Привалившись к противоположной стене траншеи, я наблюдал, как тело нападавшего медленно погружается в грязевой суп. Его голова была покрыта слоем грязи, широко открытые глаза безучастно смотрели на меня.

Они вовсе не были синими.

Мне это привиделось под влиянием стресса? Я не знаю.

Я тяжело опустился на стрелковую ступень, держа в руках фуражку и штык, и смотрел, как труп исчезает в грязи, а с ним и все следы нашей борьбы. Я посмотрел на штык, заляпанный грязью и испачканный кровью. И тогда я услышал голоса. В траншеях раздались крики, санитары искали раненых. Я спрятал штык в шинель.

Траншею затянуло дымом, в нем двигались силуэты. Они пришли проверить состояние траншеи. Увидев меня, они остановились. Их было четверо, один из них санитар.

- Комиссар? – робко спросил он.

Я подумал, не тот ли это санитар, которого я видел утром.

Прежде чем ответить ему, я надел фуражку.

- Убежище обвалилось. Больше никто не выбрался.

Позже в своем бункере я рассмотрел медальон и штык. Трудно представить два более непохожих предмета. Что общего у одного с другим. На первый взгляд ничего. И все же между ними была связь.

Я не знал, какая именно. Пока не знал. Но это должно что-то значить. Всё что-то значит. Я усвоил это еще в детстве, и пока ничего из моего опыта не убеждало меня в обратном. Даже самые незначительные фразы что-то значат. «Это последнее, чего я хочу». Так сказал полковник. Но он не это имел в виду. Я знал его достаточно хорошо, чтобы понять это. Он был чем-то обеспокоен – и явно не противником. Чем-то другим.

Это означало, что и мне следовало обеспокоиться.

Мое жилище было утилитарным. Простой сборный бункер, установленный в укрепленном котловане ближе к тыловой части позиций. В стенах виднелись трещины и пятна там, где сквозь них просачивалась грязь. Моя постель была простой койкой, а рабочий стол сделан из пустого ящика, поставленного на два феррокритовых блока.

Я редко задерживался в моем жилище. Редко спал. Приходил туда, только когда это было необходимо. Мне не нравилось ощущение, которое испытываешь в таком месте. Слишком похоже на тюремную камеру – или склеп. Кроме того, всегда было очень много дел. Поддержание дисциплины. Наказания провинившихся. Принятие решений.

Что беспокоило полковника? Я сидел за столом, смотрел на штык и медальон, и думал. Пытался думать, по крайней мере. Я знал, что должен доложить о нападении на меня. Но я решил скрыть этот факт. Некий инстинкт подсказал мне поступить так, а я не из тех, кто игнорирует такие озарения. Бог-Император говорит со всеми нами. Надо лишь внимательно слушать, чтобы понять мудрость Его.

Я знал, что Он говорит со мной. Так было всегда. И в тот момент Он предупреждал меня. Говорил мне, что происходит что-то, чего я пока не понимаю.

Я почувствовал себя странно одиноким. Я всегда был одинок – по природе я не склонен к компании других. И поэтому я мог эффективно исполнять свои обязанности. Но тогда я ощутил себя… изолированным. Одиноким в толпе. Словно я заблудился и оказался за линией фронта.

Я решил расследовать это дело. Если что-то действительно происходит, лучше быстрее выяснить, что именно. Полковник одобрил бы мою инициативу. Если проблема касается полка, то мой долг – разобраться с ней. Решив, что делать дальше, я почувствовал себя лучше. Неопределенность – трещина в стене веры. Нельзя сомневаться в пути впереди, не рискуя упасть.

Я встал из-за стола и подошел к моей койке. Под ней был спрятан ящик. Я достал его и открыл, как поступал я каждый день моей службы в этом полку. Рутина – страж на стенах разума. Важно установить четкий порядок действий и следовать ему. Отклонения от порядка ведут к ошибкам, ошибки к неэффективности, неэффективность к поражению. На скользком склоне следует идти с осторожностью.

В ящике хранились предметы, которые я конфисковал у солдат за время службы в полку. Обычно эти незаконные предметы следовало передавать квартирмейстеру для уничтожения. Но у меня не доходили до этого руки. Всегда находились более важные дела, да и какое имело значение, где это все хранилось? Когда-то в ящике хранились боеприпасы, уже не помню для чего. А теперь в нем было то, что я привык считать моей коллекцией. Признаю, это глупая мысль. В любом случае, начал собирать эту коллекцию не я.