Джош Рейнольдс – Грешные и проклятые (страница 7)

Выбившись из сил, я забрался в пустое убежище, и сидел там, ожидая, пока утихнет боль в конечностях и легких. Я задумался, уцелело ли мое жилище. Оно располагалось достаточно далеко от этого участка, но ничего нельзя было гарантировать. Как бы то ни было, я слишком устал, чтобы беспокоиться об этом.

Должно быть, я там заснул, хотя не знаю, сколько я проспал. В любом случае недолго.

Я не видел снов. Я вообще редко вижу сны. Сны для слабых духом и разумом. Вместо этого я вспоминал. Вспоминал события этого дня или предшествовавших ему дней, прокручивая их обратно на экране своего разума. Я изучал себя, замечая недостатки и достоинства. Иногда Бог-Император говорил со мной в этих воспоминаниях.

На этот раз Его утешающего голоса не было слышно. Только визг свиней.

Я ненавижу свиней. Моей первой обязанностью в Схоле Прогениум было кормить свиней и чистить их загоны. Снова и снова. Они никогда не прекращали жрать, гадить и совокупляться. Жирные, грязные, не поддающиеся обучению твари, всегда подкапывающие изгороди. Никакой дисциплины. Их невозможно обучить, невозможно дрессировать.

Они были живучи. Они сопровождали человека к звездам, как собаки и крысы. И как собакам и крысам, галактика им понравилась. Где были люди, там были и свиньи. Они ели, и их ели.

У меня до сих пор шрам на бедре, где кабан ранил меня клыком. Он подбросил меня в воздух и швырнул в грязь. Я вопил и истекал кровью. Помню, как голодные свиньи с алчным хрюканьем окружили меня. Грязные серые волосатые курганы, их глаза сквозь грязь смотрели на меня.

У каждой из них были ярко-синие глаза.

Только это было не правильно. Я проснулся, зная, что это было не так. У свиней не было синих глаз. У тех, что разводили в нашей Схоле вообще не было глаз, потому что их поколениями выращивали в подземных загонах. Эта мысль напугала меня так, что я проснулся и мгновение не мог вспомнить, где я нахожусь. Сердце страшно колотилось. Я не слышал грохота пушек.

Теперь я понимаю, что пушки стали для меня чем-то вроде ориентира. Чем-то неизменным в непрерывно изменяющемся мире. Сама линия траншей искажалась и деформировалась, но грохот пушек был слышен почти всегда. Они стали определять границы моего мира. Пределы моего долга.

Когда пушки стреляли, мир был понятным. Когда они прекращали стрелять, и наступала тишина, мир казался неясным, неопределенным. Тогда был именно такой момент. Я поднялся на ноги, моргая спросонья, и отбросил воспоминания о хрюкающих свиньях. Было слышно, как где-то в тылу, за линией траншей, ревут сирены. В воздухе пахло дымом. Что-то горело.

Напротив в траншее стояли солдаты, повернувшись лицами в сторону врага. На мгновение я подумал, что противник наконец-то наступает. Но тогда солдаты должны были стрелять. Или нет? С тревогой я представил, как все они оборачиваются ко мне, и из-за каждого респиратора на меня смотрят синие глаза. Как у свиней. Но свиньи были слепы. Почему в моем воспоминании было иначе?

Встряхнув головой, я поднялся на стрелковую ступень и присел за щитом, заметив наклеенные на него пикт-снимки. Незнакомые места и лица, мужчины, женщины и дети. Я сорвал снимки, и, смяв их, бросил в грязь. Солдатам, которые слишком часто думают о доме, труднее сосредоточиться на выполнении боевой задачи.

Если кто-то из солдат поблизости заметил это, они ничего не сказали. Они делали вид, что игнорируют меня, как это часто бывало. Пока кто-то не совершит какой-либо дисциплинарный проступок. Тогда взгляды всех устремлялись на меня. Не знаю, было это из-за страха или ненависти ко мне. В обоих случаях это меня устраивало. Чем меньше приходится иметь с ними дело, тем лучше.

Мы стояли в тишине – целый ряд внимательных взглядов. Было трудно дышать, но я не стал надевать респиратор. Если солдаты увидят, как я его надеваю, это будет воспринято как признак слабости, даже еще хуже, чем если бы они просто увидели меня в нем. Глаза слезились от ядовитого пара, клубившегося между щитами, грязь под стрелковыми ступенями шевелилась и вздрагивала.

Я знал, что мы все думали об одном – что если противник подходит ближе? Использует моменты затишья, чтобы продвинуть свои позиции вперед? Как я уже говорил, я не стратег, но мне кажется, что умный противник использовал бы каждое преимущество. Наши позиции были неподвижны, за исключением тех участков, где грязевой суп деформировал их. Может быть, противник испытывал такие же трудности? Может быть, все, что он мог делать – как и мы, пытаться сохранить свои позиции от полного поглощения грязью?

- Думаете, они там? – прошептала одна из солдат, нарушив тишину. Я взглянул на нее. Она была как остальные – в респираторе, и вся в грязи, от нее пахло потом и гарью. Только по голосу можно было понять, что она женщина. Она едва заметно тряслась. С ними это бывало иногда – побочный эффект постоянного шума и движения, по крайней мере, так говорили санитары. Я же подозревал, что это от страха и волнения. В основном потому, что они переставали трястись, когда я смотрел на них, а те, кто не переставал, вскоре вообще переставали двигаться.

Я не ответил ей. Вряд ли этот вопрос был обращен к кому-то. Они говорили скорее чтобы услышать себя, чем для поддержания беседы. Еще один признак их недостатка дисциплины. Молчание есть щит души. А пустые слова могут навлечь проклятие. Я часто пытался внушить им эту простую мудрость, но мужчины и женщины в этом полку плохо усваивали даже такие простые уроки. Поэтому часто требовались более суровые меры.

Я всмотрелся в пустоши ничейной земли. Было почти невозможно разглядеть что-то за ядовитыми испарениями, поднимавшимися от грязевого супа, и закрывавшими врага от нас, а нас от него. Дым, пар и туман смешивались в непроницаемую завесу цвета желчи. В ее волнах я мог разглядеть едва заметные контуры земляных укреплений и нечто вроде артиллерийского орудия. Знакомого и в то же время совершенно чуждого.

- Я никогда их не видела. Я поняла это сегодня.

Она все еще говорила. Я никогда не понимал, почему они чувствуют потребность говорить в такие моменты, особенно со мной. Но потом я подумал, что здесь во мраке мы все выглядим похоже. Возможно, она просто не знала, к кому обращается.

- Они ксеносы? Люди? Они мятежники, или захватчики, или что-то еще? – она посмотрела на меня. – Почему мы здесь? Почему они стреляют в нас?

В ее голосе звучало что-то умоляющее, и я сдержал вспышку гнева.

Такие вопросы неизбежны в любом военном конфликте более-менее значительного масштаба. Но они не имеют значения. Империум ведет войну против всей падшей галактики, и имя нашим врагам – легион. Какая разница, кто они? Важно то, что они на другой стороне.

- Потому что они наши враги, - сказал я.

- Но почему?

Одного этого вопроса, в общем, было уже достаточно, чтобы наказать ее. Но когда я уже собирался сделать ей выговор, то вдруг остановился. В голову мне пришла мысль, которая мне сильно не понравилась. Я подумал, что заставило ее задать такой вопрос – особенно мне.

В первый раз я обернулся и посмотрел на нее. Я точно не знаю, что я искал. Это был какой-то инстинкт, наверное. Что-то было не так, и в моем разуме словно взвыл сигнал тревоги. Я посмотрел на нее и увидел пару синих глаз, смотревших на меня из-за смятого респиратора.

Как и раньше, когда я видел эти глаза, я замер. Признаю, это была моя ошибка. Я не помню, о чем тогда думал. Возможно, вспоминал других и то отвращение, которое испытывал, когда видел эти глаза. Как глаза свиней – только у свиней не было глаз. Так о чем я думал? Я и сейчас не знаю.

Тем не менее, я выхватил пистолет раньше, чем осознал это. Мой палец сам нажал спуск, и синее стало красным. Она молча свалилась в грязь. Остальные в страхе отшатнулись от меня, их голоса были похожи на писк испуганных крыс. Они не видели того, что видел я. Или даже если видели, то не понимали. Да и как они могли понять? Идиоты. Трусы и глупцы. Вот поэтому им был нужен я. Как нужен был я и тогда, когда спас их в траншее. Без меня полк бы пропал. Я это говорю не из высокомерия. Это лишь констатация факта.

Я сорвал с нее респиратор, но лица у нее не было – мой выстрел превратил его в неузнаваемую массу обугленных костей. Я отвернулся, держа респиратор в руке. Другие солдаты не смотрели на меня, и я был рад этому. Я не хотел видеть эти синие глаза, смотревшие на меня из-за другого респиратора – или, может быть, из-за всех их сразу. При этой мысли я содрогнулся от отвращения.

Я взглянул на мертвое тело, и увидел, что грязевой суп уже поглощает его. Поле боя было алчным. И когда пушки начали стрелять снова, я знал, что ему сегодня достанется много еды, как и во все предшествующие дни. Подняв взгляд, я увидел, как небо снова охватил огонь, и ощутил, как моя неуверенность сгорает в нем.

Происходило что-то странное. Я чуял это по запаху в воздухе, смешанному с дымом и зловонием смерти. Полковник был чем-то встревожен. И, похоже, у него были на то основания, хотя причины этого пока были неясны. И поняв это, я возликовал. Ведь это как будто сам Бог-Император говорил со мной. Я еще не мог слышать Его голос достаточно ясно. Пока не мог. Но я услышу Его.

И сделаю то, что Он повелит.

После этого полковник вызвал меня. Словно я был лишь еще одной шестеренкой в военной машине. Конечно, я понимаю. Две публичных казни, одна почти сразу после другой. Да, тут требовалось подтверждение со стороны старших офицеров. Когда-то это было не нужно. Но те времена прошли, и обстоятельства изменились, хотя и не к лучшему.