Джош Рейнольдс – Грешные и проклятые (страница 4)

Я огляделся вокруг. Никого кроме нас в бункере не было. Никого важного, я имею в виду. Только его адъютант – непримечательный маленький субъект, не представляющий особого интереса или важности. Еще одна серая тень среди полка серых теней.

Обычно полковника сопровождало целое стадо подчиненных – младшие офицеры и их адъютанты. И, конечно, адъютант полковника всегда суетился где-то позади – маленькая молчаливая тень. Они все были лишь тенями полковника, как солдаты полка были моими тенями. Их дисциплина и вера были всего лишь отражениями моей веры и моей дисциплины.

Вы думаете, это слишком высокомерно с моей стороны заявлять так? Уверяю вас, это правда. Как комиссар, я являюсь душой полка. Если поколеблется полк, это потому, что сначала поколебался я. Вот что значит быть комиссаром. Ты и есть полк. Когда страдает полк, страдаешь и ты. Когда полк преуспевает в своем деле, это потому, что преуспел в своем деле ты.

Люди – солдаты, я имею в виду – не понимают роли политического офицера. Они не видят во мне необходимости. Это потому, что они не обладали дальновидностью такого человека, как полковник. Полковник понимал меня. Он знал меня, и знал, что моя вера сильна. Поэтому он доверял мне. Нет, мы не были друзьями. Но мы доверяли друг другу.

Полковник прочистил горло, адъютант поднес ему кружку рекафа.

- Почему вы задушили его, комиссар?

- Он был трусом, мутантом и вором.

Последнее было всего лишь предположением. Я еще не успел рассмотреть медальон, но я думал, что весьма велика вероятность того, что этот негодяй его украл.

- И вы задушили его?

- Наглядный урок остальным.

Полковник рассмеялся. Его смех был резким и хриплым, похожим на карканье.

- Разве лазерный выстрел в голову не послужил бы той же цели?

Он склонил голову набок и пристально посмотрел на меня бионическим глазом, его линзы светились кроваво-красным.

- Или вы были особенно разгневаны его преступлениями?

Я ничего не сказал.

Он улыбнулся, словно я ответил.

- Вы воспринимаете это настолько… лично, Валемар? Словно их слабости и проступки – ваши.

- Комиссар, - сказал я.

- Комиссар, - поправился он. – Это уже который по счету? С тех пор, как мы прибыли сюда, я имею в виду.

Это не был настоящий вопрос, и я не видел причины отвечать на него. У полковника были и более важные дела, чем способ казни труса. Война тянулась уже многие месяцы. Даже годы. Трудно сказать точно, когда день и ночь сливаются в одно бесконечно серое ничто. Но такова была война здесь. Бог-Император повелел, и мы должны были повиноваться.

Когда полковник увидел, что я не собираюсь отвечать, он хмыкнул и отвернулся.

Снаружи я слышал грохот, ритмичный и пронзительный.

- Мощь их огня впечатляет, - сказал он, глядя на карты и пикт-снимки на стене, и постучал по карте. – Невозможно заставить замолчать их орудия, не преодолев открытое пространство ничейной земли. Невозможно преодолеть открытое пространство, не потеряв как минимум треть полка от огня их оборонительных сооружений. Невозможно прорвать их оборонительные сооружения без поддержки с воздуха. А поддержка с воздуха невозможна из-за их пушек. Настоящая ловушка, и мы в нее попались.

Он посмотрел на меня.

- Некоторые из моих офицеров не согласны с моей оценкой ситуации. А что думаете вы?

Я взглянул на карты без особого интереса. В отличие от некоторых, носивших черную фуражку и шинель, я знал свое место. Я не был строевым офицером и не пытался притворяться им. Мой долг – исполнять приказы, а не подсказывать их. У полковника были свои советники. Я был слушателем иного рода.

- Вы командир этого полка. Если вы считаете, что это ловушка, то это ловушка.

Он усмехнулся.

- Хороший ответ. Хотел бы я, чтобы у меня была сотня таких как вы, Валемар.

- Комиссар.

- Конечно. Комиссар. К сожалению, вы только один. Как и я.

В его голосе действительно явно слышалось сожаление. Мне это не понравилось. Инструкции на этот счет ясны. Сожаление ведет к сомнению, сомнение к страху, страх к предательству…

- Лишите несогласных их званий, - сказал я.

Он покачал головой.

- Вы видите простые решения там, где их нет.

Я не понял, что это значило, и решил оставить без внимания.

- Вы хотите, чтобы я расследовал?

- Нет. Это последнее, чего я хочу.

Он перешел к другой теме.

- Как солдаты? Как их настроение?

- В целом лояльны, - сказал я без промедления.

Он засмеялся. Я услышал подобострастное хихиканье позади и, обернувшись, увидел адъютанта, перекладывавшего стопки документов. Адъютант попятился от моего взгляда. Я знал, что он боится меня, хотя не слишком думал об этом. Он имел основания бояться. Если я решу, что он заслуживает казни, его близость к полковнику не спасет его. Я подождал, пока адъютант прошмыгнет в другой конец бункера, после чего объяснил полковнику свой ответ.

- Моральный дух солдат пострадал, но еще в приемлемых параметрах. Разговоры о дезертирстве неизбежны, но я уже вычислил потенциальные векторы.

- Векторы… вы имеете в виду людей?

- Четверо мужчин, две женщины.

Полковник кивнул. Металлическая часть его челюсти дернулась, словно от нервного тика.

- И ваше решение?

Я пожал плечами.

- Пока – наблюдение.

- Я удивлен, что вы еще не казнили их.

- Нет смысла. И они еще не совершили преступления. Пока что, - моя рука скользнула к пистолету, и я похлопал по кобуре. Но они его совершат. И когда они его совершат, я покараю их в назидание другим.

- Надеюсь, не всех сразу, - он посмотрел на меня. - Только не снова.

В его голосе слышался едва заметный оттенок упрека. Это задело меня, ибо я никогда не превышал свои полномочия. Никогда. Я только исполнял свой долг. Солдаты знали это, и полковник тоже знал. Я всегда только исполнял свой долг, как повелел Бог-Император. Для этого я и жил.

- Это будет зависеть от них, - ответил я, не позволяя гневу проявиться в моих словах.

Полковник внимательно посмотрел на меня, его бионический глаз пощелкивал, линзы переключались в световом спектре. После этого он снова отвернулся.

- Вы свободны, комиссар.

Я козырнул и вышел, едва не споткнувшись о его адъютанта. Ногой я отпихнул идиота в сторону, не обращая внимания на его дурацкие протесты. Ему не следовало путаться под ногами и подслушивать, о чем говорят начальники. Адъютанты были неисправимыми сплетниками. Если бы убить их всех, это значительно улучшило бы моральное состояние полка. Я не сомневаюсь в этом и сейчас.

У бункера слонялись несколько солдат, и я сразу учуял в воздухе запах курительных наркотиков. Я посмотрел на них, сохраняя бесстрастное выражение лица.

- Разве вы не должны быть на своих постах?

Курение на посту было запрещено. Оно притупляло чувства и расслабляло людей. Кроме того, огонек сигареты делал курящих легкой целью вражеских снайперов.

Солдаты бросились в стороны, как испуганные птицы. Я охотился на птиц, когда был мальчишкой. До того, как Схола Прогениум сделала меня мужчиной. Я до сих пор помню, как бились их крошечные сердца, когда я держал их. Помню треск их хрупких костей, когда я сжимал руку и сворачивал им шею. У людей много общего с птицами. Маленькие, бесполезные жизни, существующие только для самих себя. Полк дал им – нам – цель существования. Смысл. И все же столь немногие из них были благодарны за это.

Они были слишком глупы, чтобы видеть свет Императора, как видел его я. Я уже говорил это, но могу и повторить. Они были тупыми скотами, а я – я был ангелом того немногого хорошего, что было в их природе. Я направлял их, как Бог-Император направлял меня. Это мой долг, и я воистину рад этому.

Я направился обратно к своему бункеру. Начался дождь. Большие пепельные капли обрушились на растянутые над траншеями сети, забарабанили по крышам бункеров. Струи дождя потекли по моей фуражке, заливаясь за воротник и обжигая шею. Дождь был горячим, как и грязь, и когда он начинался, то шел ливнем. Я был вынужден укрыться в одном из временных убежищ, вырытых в стене траншеи. Как и все они, это была просто ниша, покрытая сетью или листами металла. Иногда солдаты расширяли и углубляли их, выкапывая новые дороги в темноте, и еще больше запутывая изгибы и повороты траншей. Это было запрещено, но мне еще никого не удалось поймать за этим. Отчасти я был этому почти рад.

Я стоял в сырой нише, слушая, как дождь стучит по листу металла над головой. По траншее медленно двигались смутные серые силуэты. Противник прекратил обстрел. Его артиллерия всегда прекращала огонь, когда начинался дождь. Я думал, что погодные условия, вероятно, как-то влияют на их системы наведения. Возможно, дождь был более токсичен для них, чем для нас. Есть много видов ксеносов, плохо выдерживающих условия, которые человек переносит достаточно легко. Война здесь подтвердила по крайней мере это. Наши орудия где-то в тылу не прекращали огонь.

Тусклые оранжевые вспышки сверкнули на бруствере траншеи. Прошли уже дни – вероятно, недели – с тех пор, как я последний раз осмеливался выглянуть за бруствер и посмотреть на опустошенную землю, лежавшую между нашими и вражескими позициями. Снайперы противника отлично умели маскироваться и часто подползали близко. Мы потеряли почти сотню человек, прежде чем выучили этот урок. Для защиты от снайперов служили щиты на брустверах. Но даже они не всегда спасали. Тела убитых, варившиеся в грязевом «супе» были наглядным тому подтверждением.