Джорджиа Кауфман – Кружево Парижа (страница 45)

– Вы понимаете?

Он кивнул и отпустил меня. Я вышла на лестницу. Он вышел следом и молча стал спускаться. Я шла за ним, стуча каблучками. Ему нужно было отказаться от двадцати лет осуждения и презрения, тех лет, что он считал меня неисправимой эгоисткой, и вспомнить, как дружно мы жили. Он подождал меня внизу, открыл дверь на улицу, и я остановилась у выхода.

– Когда вы улетаете? – мягко спросил он.

– В воскресенье, – ответила я. – Я сделала все, что хотела.

– Нам есть еще о чем поговорить. Можно мне прийти к вам в гостиницу завтра?

Разнообразия пирожных, поданных нам на террасе восстановленного отеля «Царь Давид», хватило бы на всю его семью, но профессор к ним не притронулся. Он откинулся на стуле и, пока я наливала молоко в кофе, смотрел на старый город, блестевший золотом на послеполуденном солнце.

– Роза, мне нужно знать, почему вы приехали?

Я на мгновение застыла, соображая. Почему я приехала?

– Когда муж умер, – сказала я, – весь мир для меня рухнул. Два года назад я вернулась в Европу погостить. Мне захотелось покончить с вечным бегством.

Я поставила чашку и разгладила на коленях платье.

– Я вернулась в Санкт-Галлен, хотела увидеть Лорина, просто узнать, что у него все хорошо, но Шуртеры уехали. Оттмар умер, Ида вышла замуж и переехала в Германию. Я не знала, что делать. Потом прикинула, если я куплю дом Шуртеров, кто-нибудь, возможно, придет их искать или они сами объявятся.

– Вы купили дом?

Я пожала плечами.

– Я убежала, чтобы сколотить состояние, воспитывать Лорина и всем его обеспечивать. Половина плана сработала.

Он долго на меня смотрел.

– Вы всегда хотели вернуться?

Я встретилась с ним взглядом, пытаясь передать правду, всю боль тех лет, безутешное горе о потерянном сыне.

– Всегда.

– Туда должен был поехать мой кузен. Вы поэтому оказались здесь?

– Да. Когда он объявился, экономка сразу же позвонила мне, мы с ним поговорили во вторник.

– Два дня назад?

Я кивнула.

Ниже, под террасой, проходила пыльная аллея, окаймленная высокими темными кедрами. Я положила руку на горячий каменный парапет. Близился вечер, но жара не спадала. Настроение изменилось.

– Вы усыновили Армина и удочерили Агнешку? – спросила я, так же заинтригованная его жизнью, как и он моей.

– Да, Роза, мне хотелось иметь семью, я считал Лорина сыном.

Я отвела глаза.

– Нет, он был вам внуком, а я дочерью. Именно так должно было быть.

Профессор взял кофе. Он пил, останавливаясь и снова отхлебывая глоток за глотком, смотрел на город, пока не допил до конца.

– Может быть.

Он отставил чашку и откинулся на белом железном стуле.

– Не знаю. Мы были как семья. Все это так сложно, – он помолчал. – Что вы будете делать теперь? – спросил он, и я восприняла его вопрос как оливковую ветвь.

– Ждать, – вздохнула я. – Что еще остается? Я даже не знаю новой фамилии Иды. Найти ее невозможно.

Он откусил кусочек пирожного и уставился на золотистые холмы.

– А Томас?

Он внимательно наблюдал за моей реакцией.

– А как же Томас?

Что-то в его взгляде меня взволновало.

– Он умер? Я ничего о нем не слышала с тех пор, как в 1944 году покинула Оберфальц. Прошло почти двадцать лет.

Профессор покачал головой и сказал:

– Он не умер.

– Что?

От новости у меня перехватило дыхание, и я глотнула воздуха.

Профессор переждал, пока я приду в себя, и продолжил:

– По крайней мере, не погиб во время войны.

– Вы его видели?

– Нет. В 1948 году он мне написал. Он приехал в Санкт-Галлен, искал вас.

– Я переехала в Бразилию в конце 1947-го.

– К тому времени мы оба уехали, но в Высшей школе ему дали мой адрес.

– И вы ему ответили? – спросила я, отчаянно желая знать все, что он расскажет.

– Я написал ему все, что знал, – сообщил он, и я вздохнула. Зная, какого мнения обо мне был тогда профессор, трудно было рассчитывать на хороший отклик.

– Где он тогда жил?

– В Берлине.

– А после вы что-нибудь о нем слышали?

– Нет.

На следующее утро, стоя на прохладной плитке перед зеркалом в ванной отеля, я внимательно присмотрелась к себе. Когда я встретила Томаса, мне было пятнадцать, в шестнадцать мы полюбили друг друга. В восемнадцать я оставила Лорина и профессора в Санкт-Галлене. Я тогда и не подозревала, что природа наградила меня красотой: я была свежа, полна сил и энергии и безыскусна, как созданный для меня Шарлем парфюм.

Теперь, в тридцать пять, перед тем, как навести красоту, я видела в зеркале морщинки вокруг глаз и рта и поблекшую кожу. Девушки, которую знал Томас, больше не было.

Однако, когда я, юная и беспомощная, сбежала через перевал в Санкт-Галлен, у меня не было за душой ни гроша. Я даже ребенка бросила.

Теперь же я стала модельером и деловой женщиной. Я работала и зарабатывала, приобрела известность. Без колебаний летела на другой конец земного шара повидаться с друзьями. Ко мне пришел успех. Я всего добилась сама.

Я взяла карандаш и подалась вперед, к зеркалу, чтобы провести стрелки. В уголке глаза появилась слеза. Промокнув глаза, провела линию под ресницами. Невысохшую подводку тут же смазала еще одна слеза, по щеке потек темный ручеек. Я увидела то, что предлагал мне профессор и от чего я отказалась. У него была семья.

Я снова наклонилась к зеркалу, но сосредоточиться уже не смогла: глаза затуманились, и в раковину закапали темные слезинки.

Уединение не нарушалось несколько лет, я жила лишь наполовину. Бизнес требовал посещать светские вечеринки, но удовольствие я черпала только в музыке, последнем даре Шарля. В 1962-м, через год после поездки в Париж, Стэн Гетц выпустил свою версию классической босановы, и с тех пор американские джазовые музыканты наводнили ночные клубы Рио, исполняя кул-джаз, интерпретацию бразильской музыки. Шарлю бы понравилось, ему не хватило всего нескольких лет, чтобы застать этот музыкальный расцвет. Бразилия превращалась в культурный центр. Люди восторгались новым левым президентом, Жуаном Гулартом, и оптимистический настрой в стране вкупе с моей поездкой в Париж что-то во мне перевернули. Я стала завсегдатаем джазовых клубов, где исполняли босанову. Хотя я и выходила в свет, но, как ты говоришь, «не прилагала никаких усилий», но и так мужчины пытались завязать со мной знакомство, однако вскоре сдались, и я стала непременным атрибутом, мрачной «черной вдовой», не вызывавшей интереса. Музыка меня отвлекала. Она, как и Шарлю, поднимала мне настроение, освобождая от боли. Она и напоминала мне о нем, и освобождала от тоски.

После смерти Шарля Граса несколько лет отражала неиссякаемый поток поклонников и отвечала на звонки, что меня нет дома или я нездорова.

Когда я вернулась из Израиля, она стала записывать имена звонивших мужчин и оставляла записки на столике у телефона в прихожей, чтобы я их не пропустила.

И только почти через шесть лет после смерти Шарля, в последний вечер 1963-го, канун Нового года, я решила наконец к нему прислушаться. Он велел мне жить за нас обоих, но я не жила, а просто передвигалась. Мне нужно было приложить усилия. Следующему поклоннику, пригласившему меня на свидание, я поставила условие: составлю ему компанию, если он достанет столик недалеко от сцены на трехдневные гастроли джазового саксофониста из Нью-Йорка Исайи Харриса.

Вскоре намечался карнавал, летний воздух был раскаленным и липким, Рио, переживавший золотой век, сиял и искрился. Босанова привлекала на гастроли в Рио лучших музыкантов мира сыграть с бразильскими мастерами. Исайя Харрис был самым именитым джазовым музыкантом десятилетия. Билетов было не достать. Я сама пыталась купить хоть один и была не готова давать взятки, чтобы забронировать места, какие потребовала от оптимистичного поклонника, и даже не сомневалась в том, что идти на свидание не придется.