Джорджиа Кауфман – Кружево Парижа (страница 47)

Оттоманская империя правила обширной территорией, граничащей со Средиземным и Черным морями, и прививала колониям привычку к чистоте нижней части тела. Американцев же занимает белоснежная улыбка и запах из-подмышек, и они каждый день, если не чаще, принимают душ, но, кажется, забывают о том, что находится между ног.

Закончив поправлять макияж в убогом туалете джаз-клуба, я повела саксофониста в итальянский ресторанчик, в котором мы часто бывали с Шарлем. Я еще ни разу не была здесь после его смерти, и владелец радостно меня приветствовал.

– Signora Rosa! – воскликнул он. – Come stai?[35]

Он вежливо кивнул Исайе, когда я его представила, однако руки не подал, и я удивилась, что он повел нас в самый конец ресторана, мимо свободного нашего с Шарлем столика с видом на дорогу.

Меня как громом поразило. Обычно рестораторы лезут из кожи вон, чтобы посадить меня у окна, будто манекен на витрину.

Синьор Лоренцо, видимо, заметил мое недовольство и, будто извиняясь, пояснил:

– Здесь будет уютнее.

И выдвинул стул в тихой комнатке сзади. Я было открыла рот, чтобы возмутиться, но Исайя приложил палец к губам и покачал головой.

Когда синьор Лоренцо ушел, он сказал:

– Неужели вы не понимаете?

– Что?

– Ваш друг не может посадить нас впереди, не потеряв клиентов, – сообщил он обыденным тоном.

Я перестала теребить grissini, соломку, что необдуманно достала из корзинки с хлебом.

– Потому что вы не белый?

– Ну наконец заметили, – криво усмехнувшись, с вызовом ответил он.

Я была в шоке как от собственной наивности, так и от поведения синьора Лоренцо. В Бразилии легко было притвориться, что расовая дискриминация – это неприятные последствия истории и экономических обстоятельств. В США все было по-другому.

Исайя все еще смотрел вызывающе, но спокойно.

– И вы не сердитесь?

Он пожал плечами.

– И не сержусь, и не удивляюсь. Мне, в отличие от вас, это не впервой.

Я промолчала, и он засмеялся.

– На опыте учишься, – спокойно сказал он, словно я прошла испытание. – Сердись, не сердись, это только во вред.

Исайя подобрал каждую крошку с трех поставленных перед ним тарелок, останавливаясь, чтобы поговорить и попить воды. Я возилась с карпаччо и креветками и потягивала аргентинское вино, не очень приятное безо льда.

– До приезда сюда о Рио я знал только про босанову и фильм о кондукторе автобуса и девушке.

– Фильм «Черный Орфей»?

– Да, точно. «Черный Орфей». Он еще «Оскар» получил?

– Да, – помолчав, ответила я.

Фильм был поставлен по мотивам легенды об Орфее и Эвридике, о невозможности вернуть умершую возлюбленную. Я его смотреть не смогла.

– Фильм здесь очень известен.

– Вот я и подумал, что вряд ли здесь что-то будет отличаться от дома.

Он обвел руками наше уединенное место.

– Я не ошибся.

– Извините, – промямлила я, и мое негодование смешалось со стыдом. – Мне следовало об этом знать.

– Ну, теперь знаете, – благодушно заметил он.

– И вы все еще здесь.

– Да.

Я одарила его ослепительной улыбкой.

– Итак, – сменила я тему, – где же ваш дом? Где вы живете?

– Я живу в Нью-Йорке, в Гарлеме.

– Ох, а я читала, что музыканты живут в Сохо и Гринвич-Виллидж?

Он покачал головой.

– В принципе, такое возможно для меня, черного, известного джазового музыканта, но не совсем нормально. Я хочу чувствовать себя свободно там, где живу. Родился в Северной Каролине. Красивое место, но жить там я не хочу.

Я глотнула еще вина и немного захмелела.

– А где ваш дом? – спросил он, откидываясь на стуле и пристально глядя на меня.

– Здесь мне нравится, но это не дом.

Я подняла бокал и, глотнув, сжала губы.

– Нет у меня дома. Даже не знаю.

– А муж у вас из Бразилии?

– Нет, из Франции, – ответила я и добавила: – Еврей.

Он вскинул брови.

– А вы немецкоговорящая итальянка?

Я развела руками.

– Вы же видите, у меня нет дома.

Он сочувственно кивнул.

– Ваш муж умер шесть лет назад?

– Почти.

– Вы с кем-нибудь встречались?

– Нет.

– А граф?

– Я разрешила ему себя сопровождать, впервые, – пренебрежительно махнула рукой я. – Только так я смогла попасть на ваш концерт. Я люблю джаз.

Он откровенно засмеялся. Потом опустил голову, и я поняла, что он осмысливает сказанное.

– Шесть лет – долгий срок.

Я догадалась, что в начале вечера он представлял осторожное свидание с замужней женщиной.

– Да. Наверное, слишком долгий, так, по крайней мере, говорит моя приятельница Граса.

– Ну, если граф был первым поклонником, то ничего удивительного, что вы с меня глаз не сводили, – засмеялся он и с улыбкой наклонился ко мне.