Джорджиа Кауфман – Кружево Парижа (страница 44)

– Итак, Роза Кусштатчер, что привело вас сюда?

– Я… Теперь моя фамилия Дюмаре. Я давно замужем.

– Замужем, – он повернул на столе бумаги. – Сколько детей?

На меня он не смотрел.

– Муж умер. Я вдова. Детей у нас не было.

– Понятно, – ответил он, впервые подняв глаза. – Одна живете?

Я бы не смогла объяснить свои отношения с Грасой, поэтому просто сказала:

– Да.

Он кивнул, и я чувствовала его оценивающий взгляд.

– Выглядите хорошо, будто чего-то добились в жизни.

– Добилась, – подтвердила я. – У меня свой дом моды. Не только одежда, но и косметика, парфюм и ювелирные украшения. В Бразилии, – спохватившись, добавила я.

– По-моему, вы хотели открыть мастерскую, так, по крайней мере, писали в письме. Ида Шуртер пыталась мне объяснить. Хотели чего-то в жизни достичь и вернуться за Лорином?

– Так я планировала.

– И лишь потому, что я предложил вам дом и отца для ребенка?

Я помнила, что мне предлагалось нечто большее, но знала, что для такого ответа нужно улучить подходящий момент, а так, в общем, не стоило.

– Вовсе нет, – заметила я, тщательно подбирая слова, – я испугалась.

– Разве мне пришла в голову плохая мысль? – спросил он, оглядывая меня проницательным взглядом.

– Нет-нет, – ответила я. – С вашей стороны это было очень великодушно.

– Великодушно? – усмехнулся он, потом тяжело вздохнул.

Он поднял книжку из одной стопочки на полу, полистал, прежде чем положить на место. Он всегда искал спасения в книгах. «Люди не меняются, – подумала я. – Совсем».

– Я вас любила, – сообщила я и подождала, глядя ему в глаза, прежде чем продолжить. – Но как отца, не как мужа.

– Это я заключил из вашего бегства, – торопливо ответил он.

– Тут выбирать не приходится, – добавила я.

Он наклонился и положил подбородок на кулаки.

– Знаете ли вы, как плакал Лорин? Каждый раз, когда я приходил его навестить у Иды Шуртер – каждый божий день, потому что любил его как сына, – а когда уходил, мальчик был вне себя от горя.

Я подняла руку ко рту, подавляя всхлип.

– Как вы могли так поступить с собственным ребенком? – спросил он.

Для него, потерявшего детей, мой поступок был преступлением.

Дверь открылась, и в комнату вбежала девочка. Она что-то шепнула ему на ухо, он ответил, и она ушла.

– Это ваша дочка?

– Нет, внучка, – гордо и демонстративно ответил он.

В его глазах я отказалась от единственного ребенка.

Он предложил мне возможность жить с Лорином, создал вторую семью, как обещал, а я так и осталась одна. У меня не было шансов завоевать его уважение или добрые чувства.

– Зря я прилетела, – я встала. – Пойду, пожалуй.

Он смотрел в пол, избегая моего взгляда.

– Я просто в шоке. Вы хотя бы предупредили. Оставьте адрес гостиницы.

Он бросил мне бумагу и ручку.

– Потом поговорим.

Он позвонил мне на следующий день, в пятницу, пригласил на обед и познакомил с семьей.

– Это Роза, – пояснил он. – Беженка из Тироля, которую я приютил во время войны.

Я подала руку всем, с кем он меня познакомил.

– Это Агнешка, моя польская дочка, – показал он на невысокую темноволосую женщину лет двадцати пяти, – ее муж Самуил и дочка Рахиль, с которой вы познакомились вчера.

Малышка улыбнулась, громко и ясно сказав в присутствии родителей:

– Shabbat shalom[34].

– А это Армин, сын, он из Румынии.

Долговязый парнишка лет двадцати встал и пожал мне руку.

– И их мать, моя жена, Джудит, из Австрии.

Он положил руку на плечо усталой женщины лет пятидесяти, приветствовавшей меня с очаровательным венским акцентом.

Семья собралась за столом в пятницу вечером на обед. Джудит зажгла свечи, профессор прочитал молитвы, потом благословили и разлили вино. Он достал плетеный хлеб из корзинки.

– Когда я сюда приехал, – сказал он, оглядывая стол, – то встретил много людей, потерявших семьи, много сирот. Я видел боль и страх одиноких детей.

Он помолчал и неторопливо добавил:

– И я собрал новую семью. Семья, как и хлеб, – главное в жизни.

Мне хотелось что-нибудь сказать, как-то защититься, но начинать было не время и не место.

Он благословил хлеб на иврите, потом оторвал семь кусков и посыпал их солью. Я не могла вспомнить, когда в последний раз обедала в семье. Профессор хотел показать мне, что такое семейная жизнь и чего я лишилась: шума, суеты, компании.

– У вас замечательная семья, – заметила я у двери, после того как мы поели, выпили кофе и полакомились пахлавой.

– Я об этом мечтал.

– И я тоже, – возразила я, мне не терпелось оправдаться. – После помолвки я поехала за Лорином, но было уже поздно.

Он схватил меня за руку.

– Поздно? Он умер?

– Нет, он меня забыл. Он считал матерью Иду Шуртер.

– Ох…

Он вздохнул, и лицо его смягчилось.

– Не могла же я снова оторвать его от матери. Я не настолько эгоистична, – заметила я, стараясь не злиться.

Он ослабил руку.

– Ах, – выдохнул он.