Джорджетт Хейер – Великолепная Софи (страница 8)

Мисс Аддербери, любезно приглашенная леди Омберсли сесть подле нее у огня, издала слабое кудахтанье в осуждение подобного излишества. Она и не надеялась, что к ней проявят столь особое внимание, и ей бы хватило наблюдать, как леди Омберсли с любящей улыбкой смотрела на примостившихся вокруг Чарльза младших девочек. По правде говоря, леди Омберсли хотелось бы, чтобы Чарльз, которого так любили младшие, получал подобные знаки внимания и от другой сестры, и особенно брата, ближайшего к нему по возрасту. Но отношения между ними складывались напряженные, особенно после того, как на Рождество всплыли оксфордские долги бедного Хьюберта, и между братьями произошла довольно мучительная сцена.

Установили карточный стол, и Амабель уже раскладывала перламутровых рыб на его зеленое сукно. Сесилия уговорила не привлекать ее к игре, а Селине (хотя игра и нравилась ей), всегда считавшей для себя обязательным следовать примеру старшей сестры, пришлось сказать, что она находит лотерею смертельно скучным занятием. Чарльз не придал этому никакого значения, но когда отправился к высокому с инкрустацией сундуку и, проходя мимо Сесилии, сидевшей за фортепиано, оказался у нее за спиной, что-то шепнул ей на ухо. Леди Омберсли, с тревогой наблюдавшая эту сцену, не могла расслышать слова, но она видела (и ее сердце ушло в пятки), какой эффект возымели слова брата. Сесилия покраснела до корней волос, однако поднялась с табурета и пошла к столу со словами:

– Что ж, пожалуй, я поиграю с вами немного.

Так что и Селина смягчилась, и уже спустя несколько минут обе девушки производили не меньше шума, чем их младшие сестры, и смеялись достаточно, чтобы заставить непредвзятого наблюдателя подумать, что одна совсем забыла про свой возраст, а другая про чувства, раздирающие ей душу. Леди Омберсли сумела оторвать свое внимание от стола и заняться спокойной и вполне дружеской беседой с мисс Аддербери.

Мисс Аддербери уже знала от Сесилии о предполагаемом посещении Софии и со всем пылом приготовилась обсудить все в подробностях. Гувернантка сумела проникнуться всеми переживаниями ее светлости, возникавшими по этому поводу, присоединиться к ее полным сочувствия вздохам по грустной судьбе девочки, лишенной материнской ласки с пятилетнего возраста, согласиться с ее планами, как разместить Софию и как позаботиться о том, чем развлечь девушку, посетовать на недостатки воспитания Софии и твердо понадеяться, что она все же окажется очень приятной девушкой.

– Я всегда знаю, что во всем могу положиться на вас, мисс Аддербери, – сказала леди Омберсли. – Какое же это утешение для меня.

Каким образом ее светлости предстояло полагаться на мисс Аддербери во всем, связанном с племянницей, мисс Аддербери представления не имела, но разъяснений не попросила, и это оказалось весьма кстати, поскольку и сама ее светлость не имела об этом ни малейшего понятия, и лишь хотела выразить свою признательность:

– Ох, леди Омберсли! Это так здорово! Это накладывает на меня такие обязательства! – произнесла в ответ мисс Аддербери и чуть было не разрыдалась при мысли о таком большом доверии, оказанном ей, не столь уж его и достойной.

Она горячо надеялась, что ее светлость так никогда и не узнает, какую лелеяла змею на своей груди, и горестно пожалела о недостатке твердости, сделавшей немыслимым для нее противостоять уговорам милой мисс Ривенхолл. Всего два дня назад она позволила молодому мистеру Фовнхоупу присоединяться к их компании, прогуливавшейся в Грин-парке, и, что гораздо хуже, не высказала никаких возражений, когда молодой человек и Сесилия немного отстали от общей группы гулявших. Да, леди Омберсли на самом деле не упоминала в разговоре с ней о несчастном и безумном увлечении Сесилии, и мало того, вовсе не давала ей никаких распоряжений противодействовать мистеру Фовнхоупу, но мисс Аддербери была дочерью священника – да упокоится он с миром, – придерживавшегося строгих и твердых моральных истин, и она знала одно: подобная двусмысленность только усугубляла ее грех.

Глава 3

Шла уже вторая неделя пасхальных каникул, когда София, наконец, прибыла на Баркли-сквер. За десять дней леди Омберсли почерпнула единственные сведения о своей племяннице из небрежно и наспех написанной записки сэра Горация, в которой говорилось, что его поездка ненадолго отсрочена, но сестра уже совсем скоро непременно увидит его дочь. Цветы, которыми Сесилия так красиво украсила комнату, приготовленную для кузины, увяли, и их пришлось выбросить, а миссис Ладсток, заботливая и аккуратная до педантичности домоправительница, дважды просушивала простыни, прежде чем, в яркий весенний день, у дверей дома остановилась обильно забрызганная грязью почтовая карета, запряженная четверкой лошадей.

Так уж случилось, что Сесилия и Селина гуляли в тот день с матерью в парке и вернулись буквально минут за пять до появления кареты. Все трое собирались уже подняться по лестнице, как тут им навстречу появился мистер Хьюберт Ривенхолл, бормотавший на ходу:

– Должно быть, это кузина! Там целая гора багажа на крыше. А какой конь! Ей-богу, никогда не видел ничего подобного.

Столь необычная тирада заставила всех троих посмотреть на него в замешательстве. Дворецкий, всего минуту назад покинувший холл, в сопровождении лакеев важно проплыл по мраморному полу обратно к парадной двери и, поклонившись хозяйке, объявил, что карета с ожидаемой в доме мисс Стэнтон-Лэйси минуту назад прибыла. Лакеи распахнули двойные парадные двери, и дамы могли увидеть не только экипаж, но и любопытные мордашки младших членов семьи, побросавших игру в «летучую мышь и шар», которой они предавались в садике на площади, и теперь с благоговением взиравших на происходящее, прижавшись к ограде, несмотря на протесты мисс Аддербери, на коня, того самого, который заставил Хьюберта с такой поспешностью буквально скатиться вниз по лестнице.

Появление мисс Стэнтон-Лэйси, несомненно, могло произвести впечатление. Четыре энергичные лошади тащили ее карету, которую сопровождали двое верховых, замыкал процессию средних лет грум, ведя под уздцы великолепного блестящего вороного коня. Ступеньки кареты были спущены, дверь открылась, из кареты выпрыгнула итальянская борзая, минутой позже спустилась усталого вида женщина, держа в руках несессер, три зонтика от солнца и птичью клетку. Наконец, появилась и сама мисс Стэнтон-Лэйси, отказалась от поданной лакеем руки, но вместо этого потребовала подержать ее бедного маленького Жако. Ее бедным маленьким Жако оказалась обезьянка в алом пиджачке. Как только этот удивительный факт стал известен компании из классной комнаты, они промчались мимо возмущенной гувернантки, распахнули садовую калитку и высыпали на дорогу с криками:

– Обезьянка! Она привезла обезьянку!

Леди Омберсли тем временем стояла так, словно ее пригвоздили к порогу собственного дома, негодующе сознавая, что она опять явно позволила своему высокорослому и крупному братцу ввести себя в заблуждение. Малышка Софи сэра Горация оказалась высокой (не меньше пяти футов девяти дюймов), крепко и ладно скроенной, длинноногой полногрудой девицей с веселым выражением лица и копной густых блестящих каштановых волос, выбивавшихся из-под шляпки (надо сказать, никогда таких лихих шляп ее кузинам видеть не приходилось). Мантилья была застегнута под самое горло, очень длинная соболиная накидка укрывала плечи, в руках девушка держала безразмерную соболиную муфту. Эту муфту, однако, она тут же сунула в руки второго лакея, чтобы приветствовать Амабель, которой первой из детей удалось подбежать к приехавшей гостье. Ее ошеломленная тетушка наблюдала, как племянница изящным движением наклонилась к маленькой девочке, схватила ее за обе руки и со смехом проговорила:

– Да, да, так оно и есть, я твоя кузина София, но умоляю, называй меня просто Софи. Если кто-нибудь станет называть меня Софией, я подумаю, что потеряла ваше расположение, а это крайне неприятно. Скажи же мне, как тебя зовут!

– Я – Амабель, а можно мне поговорить с обезьянкой? – немного запнувшись, выпалила самая младшая из барышень Ривенхолл.

– Конечно, ведь я привезла его тебе. Только будь с ним поласковей сначала, понимаешь, он слишком уж робкий.

– Привезли мне? – побледнев от волнения, выдохнула Амабель.

– Всем вам, – объяснила Софи, одарив Гертруду и Теодора ласковой улыбкой. – И еще попугая. Вы ведь любите ручных зверюшек больше, чем игрушки и книжки? Мне всегда больше нравилось играть со зверушками, вот я и подумала, что вам, скорее всего, тоже.

– Кузина! – обратился к ней Хьюберт, прервав пылкие заверения своих младших братьев и сестер, с которыми те обрушились на новую родственницу, угадавшую их пристрастия с точностью, крайне непривычной, учитывая весь их опыт общения со взрослыми. – А конь? Этот конь ваш?

Она обернулась, рассматривая его с откровенным любопытством, непроизвольная улыбка задержалась в углах ее губ.

– Да, это Саламанка. Нравится?

– Ей-богу, неужто же нет! Он испанских кровей? Ты привезла его из Португалии?

– Кузина Софи, а как зовут вашу милую собачку? А какой она породы?

– Кузина Софи, а попугай может говорить? Адди, можно мы отнесем его в классную?