Джорджетт Хейер – Великолепная Софи (страница 3)

– Видишь ли, Гораций, ты, может, не знаешь, ты ведь по большей части живешь за границей, но у бедняги Омберсли накопилось множество долгов.

– Кто ж об этом не знает! Он вечно в долгах, другого ничего я и не помню! Не хочешь ли ты сказать, будто мальчик имел глупость заплатить по долгам папаши Омберсли?

– Но, Гораций, кому-то все равно пришлось бы оплачивать их! – возразила она. – Ты ведь не имеешь ни малейшего представления, как плохи были наши дела. Приходилось думать и о младших мальчиках, и милых моих девочках… Неудивительно, что Чарльз так беспокоится, чтобы Сесилия удачно вышла замуж!

– Печется обо всем таборе, не так ли? Так он еще глупее, чем я думал! А как там с закладными? Омберсли давно проиграл бы все, не будь большая часть его наследства майоратной.

– Я не совсем точно разбираюсь во всех этих правах отчуждения, – сказала его сестра, – но боюсь, Чарльз вел себя не совсем почтительно к отцу, не совсем должным образом. Омберсли очень сердился тогда, хотя я всегда буду повторять, что сравнивать своего первенца со змеиным жалом недостойно и некрасиво, пусть хоть это и по Шекспиру. Похоже, когда Чарльз достиг совершеннолетия, он мог значительно облегчить дела своего бедного родителя, если бы проявил больше благодарности. Но ничто не могло заставить его согласиться на отмену майората, поэтому дела совсем зашли в тупик, и никто не может обвинять Омберсли в том, что тот так сильно гневался. А затем еще и этот противный старик умер…

– И когда же это произошло? – поинтересовался сэр Гораций. – Как могло случиться, что я ни слова обо всем этом не слышал до сего дня?

– Прошло уже больше двух лет с тех пор.

– А тогда это все объясняет. Я был дьявольски занят с Ангулемом и со всеми тогдашними проблемами. Готов поклясться, видимо, он умер во время Тулузы. Но я ведь виделся с тобой в прошлом году, и ты ни словом не обмолвилась, Лиззи!

Ужаленная несправедливостью подобного упрека, леди Омберсли с негодованием заметила:

– Неужели мне следовало думать о таких несерьезных вещах, когда это чудовище оказалось на свободе! И это Марсово поле, и банки приостанавливали платежи, и одно небо знало, что нас еще ожидает! А ты прибываешь из Брюсселя без всякого предупреждения и появляешься у меня всего на каких-то двадцать минут! У меня голова шла кругом. Неужели ты этого ожидал бы от меня тогда!

Сэр Гораций проигнорировал эту вспышку патриотического негодования, но продолжал проявлять не слишком свойственные ему сильные чувства:

– Возмутительно! Я не отрицаю, у Омберсли самым скандальным образом не хватает царя в голове, поскольку какой мне смысл не замечать очевидных фактов, лежащих на поверхности, или объявлять черное белым, но вычеркивать главу рода из завещания, поставив сына над отцом… И сын теперь помыкает отцом, не сомневаюсь!

– Нет, нет! – слабо запротестовала леди Омберсли. – Чарльз всецело чтит свой сыновний долг! Ручаюсь тебе, он никогда не выказывает отцу неуважения. Вот только бедняга Омберсли не может не переживать теперь, когда Чарльз взял все в свои руки.

– Веселенькие дела у вас тут творятся!

– Одно утешительно: мало кто об этом знает. Да и как тут спорить – во многом сейчас стало значительно лучше. Ты едва ли поверишь, Гораций, но кажется, в доме теперь вообще не найти неоплаченных счетов! – Минуту подумав, она решила все же уточнить: – Не могу ручаться за Омберсли, но, по крайней мере, все эти ужасные счета по дому, при одном взгляде на которые у Экингтона (ты помнишь нашего доброго Экингтона, поверенного Омберсли?) обыкновенно вытягивалось лицо. Ах, дорогой братец, Чарльз заботится буквально обо всем!

– Не собираешься же ты убедить меня, будто Чарльз настолько глуп, чтобы оплачивать деньгами старика Мэтью Ривенхолла все расходы этого дома вместо своего вечно проигрывающего папаши! – воскликнул сэр Гораций.

– Нет, ох, все совсем не так! Я вообще ничего не понимаю в делах, поэтому бесполезно меня даже спрашивать об этом, но, мне кажется, Чарльз убедил отца… передать ему управление нашим поместьем.

– Скорее уж, загнал Омберсли в угол, – мрачно уточнил сэр Гораций. – О времена, о нравы! В какое удивительное время мы живем! Объективно, я понимаю мальчика, Лиззи, но, ей-богу, мне тебя жалко.

– О, умоляю тебя, поверь, ничего подобного! – страдальчески воскликнула леди Омберсли. – Мне не хотелось бы, чтобы ты подумал… Не собираюсь дать тебе повод предположить, будто у меня с Чарльзом возникают проблемы, разве только, когда его чем-либо выводят из себя, и нужно признать, поводов для испытания его терпения случается предостаточно! Вот почему, как бы мне ни хотелось, но, пойми меня, дорогой Гораций, если ему не понравится мое решение взять на себя заботы о Софи, я бы не стала вызывать его раздражения.

– Вздор! С чего бы ему вдруг не понравилось твое решение?

– Мы все договорились не устраивать никаких вечеров в этом сезоне, кроме тех, без которых сочтем невозможным обойтись. Из-за тяжелой утраты, постигшей мисс Уорэкстон, пришлось отложить свадьбу Чарльза. Одна из сестер леди Бринклоу умерла, а они не снимут траур в течение шести месяцев. Тебе следует знать, насколько щепетильны все Бринклоу в вопросах правильного поведения и соблюдения приличий. Юджиния выезжает только на очень скромные приемы, и, естественно, ожидает от Чарльза, что он с пониманием отнесется к ее чувствам!

– Боже мой, Элизабет, мужчина вовсе не обязан носить траур по тетке женщины, на которой он еще даже не женат!

– Конечно нет, но Чарльз, похоже, разделяет это мнение. И потом, еще есть… Чарлбери!

– Черт возьми, а этот-то тут при чем?!

– Свинка, – печально объяснила леди Омберсли.

– Вот так так! – Сэр Гораций расхохотался. – Ну и ну, так этот малый умудрился подхватить детскую болезнь, как раз когда задумал жениться!

– Право, Гораций, я должна заметить, ты слишком несправедлив. Как можно говорить подобные вещи, ведь от него тут ничего не зависело. Ужас, да и только! Больше того, это так некстати. Не сомневаюсь, если бы у него было время привязать к себе Сесилию… А он непременно бы этого добился, поскольку у него отличный нрав, не говоря уже о манерах и умении ухаживать. В этом его не превзойти! Но девочки такие глупенькие, они вбивают себе в голову всякие романтические представления, помимо невесть откуда взявшихся симпатий. Правда, я счастлива сознавать, что Сесилия не из числа ужасных современных барышень, и она, без сомнения, станет руководствоваться только мнением ее родителей. Но никак нельзя отрицать: эта свинка у Чарлбери так не вовремя!

– И кто же эта невесть откуда взявшаяся симпатия мисс Сесилии? – Сэр Гораций, еще раз открывая табакерку, многозначительно посмотрел на сестру.

Леди Омберсли знала, что ее старший сын рекомендовал бы ей проявить сдержанность и не слишком распространяться на эту тему, но желание отвести душу в общении с братом оказалось слишком сильным, чтобы ему противиться.

– Ты же никому не расскажешь, правда, Гораций, я знаю. Дело в том, что глупышка вообразила себя влюбленной в Огастуса Фовнхоупа!

– Одного из мальчишек Латтерворта? – уточнил сэр Гораций. – Должен отметить, я бы не посчитал его приемлемой партией.

– Боже упаси, и не произноси ничего подобного! Младший сын, у него ни малейших видов не будущее! Но он – поэт.

– Очень опасно, – согласился сэр Гораций. – Не думаю, что я когда-либо видел парня. Каков он из себя?

– Красавец! – сказала леди Омберсли с отчаянием в голосе.

– Неужели в стиле лорда Байрона? За тем повесой немало всякого понабралось.

– О, ни в коей мере. Я имею в виду, он столь же чист, как и сама Сесилия, и он не хромает. И хотя его стихи очень милы и изданы в переплете и на белой веленевой бумаге, но их, похоже, не слишком хорошо покупают. Ну, я хочу сказать… он вовсе не лорд Байрон. Это кажется до обидного несправедливым, поскольку, как я полагаю, печать стоит немало денег, а ему (или, скорее, леди Латтерворт) пришлось взять на себя все расходы, как я слышала.

– Теперь-то я припоминаю, – проговорил сэр Гораций, – я знаю, о ком речь. Он приезжал со Стюартом в Брюссель в прошлом году. Послушайся моего совета, Лиззи, как можно скорее выдавай Сесилию за Чарлбери!

– Правильно, я так бы и сделала, вот только… То есть, естественно, я бы не стала принуждать ее, если бы видела, что он ей неприятен. Но пойми, Гораций, сейчас я бессильна. Я ничего не могу изменить, пока он в постели и не прошла эта его свинка.

Сэр Гораций покачал головой.

– Тогда она выскочит замуж за поэта.

– Не говори так! Чарльз считает, мне следует проявить благоразумие и не вывозить Сесилию в те места, где она непременно встретится с Огастусом, и из-за этого мы тоже вынуждены ограничивать общение. Скажу тебе, из всех причин – эта самая щекотливая! Ну, в самом деле, иногда мне кажется, было бы несравненно проще, если бы этот негодник был для нас не просто нежелательным женихом, а кем-то до крайности… Ну охотником за приданным, или сыном какого-нибудь торговца, или кем-то еще в таком же духе. Тогда я с легкостью отказала бы ему от дома и запретила Сесилии разговаривать с ним и танцевать с ним, впрочем, этого бы вовсе не пришлось запрещать, поскольку мы никогда не встречались бы с ним в приличном обществе. Но Фовнхоупы… Фовнхоупы, естественно, встречаются с нами повсюду. Нет ничего досаднее этого! И хотя я вижу, как Чарльз всем своим видом демонстрирует Огастусу возмущение его поведением, даже мой сын признает неуместным слишком явно отвергать мальчика, иначе можно ведь и всю семью оскорбить. Алмирия Латтерворт одна из моих самых старинных приятельниц!