Джорджетт Хейер – Великолепная Софи (страница 13)

– О да, лучше отнеси его наверх, Теодор! Мне следовало сразу предупредить вас, что Жако не выносит большого общества. И прошу тебя, поспеши, поскольку я собираюсь показать вам замечательную игру в карты, которую узнала в Вене.

С этими словами она вытолкала Теодора из комнаты и закрыла за ним дверь. Обернувшись, она увидела, как Чарльз с угрюмой холодностью разглядывает ее.

– Отныне я попала в вашу немилость за этот подарок детям? Это я привезла Жако, присутствие которого вы столь не одобряете. Но, ручаюсь вам, он на удивление кроткий и ласковый, вам незачем его бояться.

– Я вовсе ни капельки не боюсь этой зверушки! – отрезал Чарльз. – Невероятно любезно с вашей стороны подарить его детям!

– Чарльз! Чарльз! – потянула брата за рукав Амабель. – Она привезла нам еще и попугая, и он так здорово говорит, совсем по-настоящему! Только Адди накрыла его клетку платком, Адди думает, его учили говорить какие-то несносные и ужасно грубые моряки. Скажи ей, чтобы она этого не делала!

– Боже мой, теперь я совсем погибла! – воскликнула Софи в комичном припадке ужаса. – А ведь продавец клятвенно пообещал мне, что несчастная птица не произнесет ничего такого, что заставит меня краснеть. Как же теперь быть?

Чарльз от души расхохотался и проговорил сквозь смех:

– Придется тебе, Амабель, каждый день читать ему по коллекту из молитвенника, дабы хоть чуть-чуть перевоспитать его. Кузина, мой дядя Гораций заверил нас, что вы – хорошая малышка, которая не доставит нам ни малейших хлопот. Вы провели вместе с нами меньше чем полдня, и я уже вздрагиваю при мысли, какое опустошение вы произведете в доме к концу недели!

Глава 4

Нельзя сказать, что семейный ужин леди Омберсли прошел успешно во всех отношениях, но он вызвал предостаточно поводов для размышления у большинства из тех, кто принимал в нем участие.

Мисс Уорэкстон вернулась домой с твердым убеждением, что, как бы мало вреда ни принесло пребывание у Омберсли Софи, кузина ее будущего мужа была все же невероятно дурно воспитана и явно нуждалась в тактичном руководстве. Воспользовавшись возможностью, предоставленной ей остальной частью компании, усевшейся за карточную игру, мисс Уорэкстон подсела ближе к своей будущей свекрови и вовлекла ее в доверительную беседу вполголоса. Она сказала леди Омберсли, что ей невероятно жаль, что из-за тяжелой утраты пришлось отложить свадьбу, поскольку она чувствовала, со всей искренностью, насколько могла бы послужить поддержкой и утешением своей свекрови в столь злополучно складывавшихся обстоятельствах. Когда леди Омберсли заметила будущей невестке довольно резко, что она не воспринимает приезд племянницы как злополучное обстоятельство, мисс Уорэкстон улыбнулась собеседнице, и ее улыбка говорила, как хорошо она понимает мужественное желание той не показывать своих переживаний окружающим, затем сжала руку леди Элизабет и призналась, с каким нетерпением ожидает то время, когда сможет освободить дорогую будущую свекровь от столь многочисленных обязанностей, буквально заваливших бедняжку. Так как все эти слова могли относиться только к предполагаемому водворению молодой пары на одном из этажей семейного особняка, как они планировали, глубокое уныние нахлынуло на леди Омберсли. В намеченном молодыми плане не крылось ничего необычного, но леди Омберсли приходили на ум лишь те бесчисленные примеры, когда подобное изменение в семейном укладе не приводило ни к чему хорошему, особенно случай в семействе Мельборн. Мисс Уорэкстон, конечно же, не станет оглашать дом Омберсли отвратительными истеричными выпадами или устраивать ужасные скандалы, но леди Омберсли находила в этом не слишком много утешения.

Почти столь же невыносимым, как и неистовые истерики леди Каролины Лэм, станет настойчивое намерение мисс Уорэкстон проявить благотворное влияние на своих младших золовок и деверей да и убежденность Юджинии, что именно ее долг – взвалить на собственные плечи многие из тех именно забот, которыми леди Омберсли нисколько не тяготилась.

Мистер Ривенхолл, получивший в конце вечера возможность насладиться несколькими минутами мрачно-степенного разговора с невестой прежде, чем усадил ее в карету, ложился спать в смятении чувств. Ему не удавалось не согласиться с критическими суждениями Юджинии, но, поскольку сам он обладал прямолинейным характером, ему не могла также не импонировать прямота и открытость манер Софи, и Чарльз упрямо отказывался признать, будто кузина выставляла себя на первый план, да еще самым вызывающим образом. Он вовсе не считал, что его кузина вообще выставляла себя на первый план. Да от этого еще труднее казалось понять, как девушка умудрилась внести в дом совершенно новый дух, однако делала она это совершенно ненавязчиво. Правда, Чарльзу не легко было определиться, сможет ли он-то одобрить новую атмосферу в доме.

Что касается самой Софи, то, когда она удалилась в отведенную ей спальню, ей пришлось много о чем поразмыслить, много больше, чем всем остальным. Дом, в который она приехала, показался ей очень несчастным. Сесилия винила во всем Чарльза, и в какой-то мере была не далека от истины. Но Софи вовсе не относилась к числу кисейных барышень, и ей потребовалось не больше десяти минут, чтобы раскусить лорда Омберсли. Чарльз, бесспорно, достаточно натерпелся в свое время, а так как остальная часть семьи явно испытывала перед ним благоговение, не было ничего удивительного, что от природы жесткий и властный характер, таким образом, беспрепятственно должен был превратить его в домашнего тирана. Софи не видела в этом превращении неотвратимости, поскольку, во-первых, с этим человеком легко подружилась маленькая Тина, а во-вторых, когда Чарльз смеялся, он явно полностью преображался.

Самым худшим (из того, что она до сей поры узнала о Чарльзе) оказался его выбор невесты, невыносимой девицы. Досадно, но вполне многообещающий молодой человек предпочел связать свою судьбу с той, которая почтет своим долгом потворствовать самым неприятным качествам его характера.

Волноваться о детях повода не возникало, решила она для себя, но ее наблюдательность и житейский ум помогли ей уже в первый же вечер догадаться о тайных проблемах, мысли о которых изводили мистера Хьюберта Ривенхолла.

Она подозревала, что не все в жизни у него ладилось. Он мог позабыть обо всем, глядя с восхищением на Саламанку или в азарте нелепой, но забавной игры с младшими, но когда ничто иное не занимало его мысли, откуда-то снова выползала проблема, и Хьюберт замолкал и мрачнел. Но стоило кому-то из домашних обратить на него внимание, как он немедленно начинал болтать, суматошно, безудержно, слишком уж весело, и это, казалось, вполне удовлетворяло его родственников. Софи же, руководствуясь опытом своего общения с молодыми офицерами, подумала, что он, вероятно, попал в какую-то дурацкую переделку, и все на поверку могло оказаться гораздо проще, чем он себе вообразил. Ему следовало бы, конечно, сообщить обо всем старшему брату, поскольку ни у кого не могло возникнуть сомнения, глядя на лицо мистера Ривенхолла, что тот способен справиться с любой из подобных неприятных ситуаций; но так как Хьюберт совершенно очевидно боялся этого, возможно, стоило бы убедить его довериться хотя бы кузине.

Затем имелась еще и Сесилия, столь же красивая, сколь и беспомощная. Уладить ее проблему могло оказаться значительно сложнее, поскольку, хотя Софи, воспитанная совсем в ином духе, и считала несправедливым вынуждать любую девушку к вступлению в противный ей брак, она ни в коем случае не была настроена поощрять претензии Огастуса Фовнхоупа. Софи, будучи чрезвычайно практичной особой, не могла согласиться, будто из мистера Фовнхоупа выйдет хороший муж. Он не только не имел никаких очевидных средств к существованию, он еще умудрялся, оказавшись под влиянием своей Музы, напрочь забывать о таких мирских заботах, как приглашение, полученное им на обед, или необходимость доставить важную депешу. Хотя, несомненно, этот красавец казался много предпочтительней мужчины средних лет со свинкой, и, если страсть Сесилии к нему окажется больше, чем всего лишь безумным увлечением, ее друзья должны поставить перед собой цель самим отыскать для него какую-то хорошо оплачиваемую, не слишком обременительную, «благородную» должность, где его красивая внешность и обаятельные манеры перевесили бы его беспорядочные привычки.

Засыпая, Софи все еще пыталась придумать, где бы найти такую должность.

В доме Омберсли завтрак накрывали в небольшой скромной комнате в задней части дома. Только три женщины сели к столу в девять часов, так как лорд Омберсли, человек ночных привычек, никогда не покидал свою комнату до полудня, а два его старших сына позавтракали часом ранее и отправились в парк на верховую прогулку.

Леди Омберсли, чье слабое здоровье делало безмятежные ночи большой редкостью в ее жизни, посвятила некоторую часть бессонных часов планированию развлечений для своей племянницы и теперь, опустив палочки сухих хлебцев в чай, предложила на обсуждение идею вечернего приема с танцами. Глаза Сесилии засветились, но она с большой долей скептицизма заметила:

– Если Чарльз разрешит!

– Дорогуша, ты же знаешь, твой брат не имеет никаких возражений против любого разумного удовольствия. Я, естественно, вовсе не имею в виду грандиозный бал.