Джорджетт Хейер – Тени прошлого (страница 15)
– Поел и уехал, – сказал Давенант, вставая из-за стола. – Я вчера договорился с Д’Анво покататься верхом.
И он вышел.
Эвон облокотился о стол и положил подбородок на переплетенные пальцы.
– Леон, где живет твой замечательный братец?
Леон вздрогнул и отступил назад.
– З-зачем он вам?
– Где его постоялый двор?
Леон вдруг упал на колени и с отчаянием ухватился за рукав герцога. Его лицо побелело и искривилось от ужаса, из глаз текли слезы.
– Нет-нет! Вы этого не сделаете, монсеньор! Пожалуйста, не делайте этого! Я больше никогда не буду спать! Простите меня! Монсеньор! Монсеньор!
У Эвона удивленно приподнялись брови. Леон прижался лбом к руке своего хозяина, и его плечи тряслись от рыданий.
– Я не понимаю, – удивился герцог. – Чего я не должен делать и почему ты больше не будешь спать?
– Пожалуйста, не отдавайте меня обратно Жану! – умолял Леон, цепляясь за рукав герцога. – Обещайте мне это!
Эвон высвободил рукав.
– Дорогой Леон, пожалуйста, не орошай слезами этот камзол. Я не собираюсь отдавать тебя обратно Жану или кому бы то ни было. Вставай и хватит пороть глупости.
– Обещайте! Обещайте же!
Леон почти с ожесточением тряс руку герцога.
Тот вздохнул:
– Хорошо, обещаю. А теперь скажи мне, где найти твоего брата, дитя мое.
– Не скажу! Не скажу. Он… вы… не скажу, и все!
Глаза герцога потемнели.
– Я многое от тебя сносил, Леон, но я не потерплю неповиновения. Сейчас же отвечай на мой вопрос.
– Я не смею! Пожалуйста, пожалуйста, не требуйте от меня ответа! Это не неповиновение! Но вдруг Жан уже пожалел, что отпустил меня, и заставит вас вернуть меня ему.
Он опять хватался за рукав герцога, и тот с трудом расцепил его пальцы.
– Ты считаешь, что Жан может заставить меня вернуть ему тебя? – спросил он.
– Нет… не знаю. Я думал, что вы рассердились на меня за то, что я заснул, и… и…
– Я уже сказал тебе, что это не так. Внемли же, наконец, голосу разума и отвечай на мой вопрос.
– Хорошо, монсеньор, извините меня. Жан… Жан живет на улице Сент-Мари. Там только один постоялый двор – «Арбалет». Что вы собираетесь делать, монсеньор?
– Ничего страшного, уверяю тебя. Вытри слезы.
Леон стал искать по карманам носовой платок.
– Я потерял носовой платок, – покаянно сказал он.
– Я смотрю, ты и вправду совсем младенец. Придется дать тебе мой.
Леон взял из рук герцога тонкий платок, обшитый кружевом, вытер им глаза, высморкался и протянул обратно. Герцог взял его двумя пальцами и с сомнением посмотрел на смятый платок через лорнет.
– Спасибо, – проговорил он. – Ты его основательно использовал. Теперь уж пусть остается у тебя.
Леон бездумно засунул платок в карман.
– Хорошо, монсеньор, – веселым голосом ответил он. – Теперь у меня душа спокойна.
– Рад это слышать, – сказал герцог и встал. – Сегодня утром ты мне не понадобишься.
Через полчаса он уже ехал в своей карете на улицу Сент-Мари. Улица была узкая, и в сточные канавы по обе ее стороны выливали помои. Дома были в основном ветхие, причем второй этаж выдавался вперед над первым. Почти в каждом доме стекла в окнах были с трещинами или вовсе выбиты. Занавески, если они вообще висели, были грязные и рваные. На проезжей части играли оборванные дети. При приближении кареты они разбежались, и, стоя на тротуаре, во все глаза смотрели на роскошный экипаж, обмениваясь изумленными восклицаниями.
Таверна «Арбалет» находилась примерно посередине этой убогой улицы. Из ее открытой двери доносился запах готовящейся пищи, а из проходившей мимо сточной канавы несло водой, слитой с отварной капусты. Карета остановилась возле таверны, один из лакеев спрыгнул с облучка и открыл дверцу для герцога. Лицо лакея ничего не выражало, и только по надменно вздернутому подбородку можно было догадаться, как противно ему это окружение.
Герцог медленно спустился по ступенькам, держа у носа надушенный носовой платок. Тщательно выбирая дорогу, он прошел к двери таверны и оказался в комнате, которая, видимо, служила и кухней и пивной. Неопрятная женщина ставила на огонь котелок, а за стойкой напротив двери стоял тот человек, который месяц тому назад продал герцогу Леона.
При виде герцога Жан вытаращил глаза, но не сразу его узнал. На подгибающихся ногах он пошел навстречу герцогу, потирая руки в предвкушении наживы, и осведомился, что нужно его милости.
– По-моему, ты меня знаешь, – мягко сказал герцог.
Боннар вгляделся ему в лицо, и его глаза вдруг расширились, а кровь отхлынула от щек.
– Леон! Милорд… я…
– Вот именно. Мне надо с тобой поговорить наедине.
Жан боязливо посмотрел на герцога и облизал губы.
– Видит Бог…
– Помолчи. Я сказал, что хочу поговорить наедине.
Женщина, которая, открыв рот, смотрела на вновь пришедшего, вышла вперед, подперев бока руками. Глубокий вырез на грязном платье открывал тощую грудь, на щеке было пятно сажи.
– Если этот гаденыш вам что-нибудь про нас наговорил… – начала она визгливым голосом, но Эвон знаком заставил ее замолчать.
– У меня нет желания разговаривать с вами, любезная. Возвращайтесь к своим горшкам. Боннар, где мы можем поговорить?
Шарлотта опять хотела вмешаться в разговор, но муж отослал ее к плите, прошептав на ухо, чтобы она не распускала язык.
– Хорошо, милорд, пожалуйста, сюда, милорд.
Он толкнул криво висевшую дверь в другом конце комнаты и пригласил герцога в «гостиную». В комнате было очень мало мебели, а грязи не меньше, чем в пивной. Эвон прошел к столу, который стоял у окна, стер пыль с его поверхности полой плаща и сел на край заскрипевшего под ним шаткого сооружения.
– Так вот, друг мой. Чтобы ты не извратил мои слова и не попытался мне лгать, сообщу тебе, что я – герцог Эвон. Я так и думал, что ты удивишься. Надеюсь, ты понимаешь, что морочить мне голову – опасное дело. Я хочу задать тебе пару вопросов насчет моего пажа. Например, где он родился?
– По-моему, на севере, монсеньор. В Шампани. Но я не уверен. Наши родители никогда об этом не говорили, а сам я плохо помню то время…
– Плохо помнишь? Странно, что ты не знаешь, почему твои родители вдруг переехали в Анжу.
Боннар посмотрел на него беспомощным взглядом.
– Отец говорил, что у него появились деньги. Больше я ничего не знаю, монсеньор. Я вам не стал бы лгать.
Тонкие губы сардонически искривились.
– Ну, хорошо. А почему Леон так мало похож на тебя лицом и фигурой?
Боннар потер лоб. В глазах у него было недоумение.
– Не знаю, монсеньор. Я и сам часто удивлялся. В младенчестве он был слабым ребенком, и его всячески баловали. А меня заставляли работать на скотном дворе. Мать ни во что меня не ставила – все Леон да Леон. Леона надо научить грамоте, а я, старший, должен смотреть за свиньями. Всегда он был дохлым нахалом, настоящим змеенышем…
Эвон постучал белым пальцем по крышке табакерки.
– Давай не будем морочить друг другу голову, дружок. Никакого Леона не было – была Леони. Как ты это объяснишь?
Жан съежился.